Открытый счет

Ещё не доведя пленного до штаба, Сергей уже чувствовал первые симптомы тщеславия. Оно выражалось в беспокойстве, что „язык“ окажется не таким уж ценным, как хотелось бы.

При этом Сергей на обратном пути ни разу не взглянул в лицо немцу. Что-то его удерживало — брезгливость? Нет, скорее, отсутствие интереса. Теперь, когда пленный лишь некая абстракция „языка“ вообще, какая разница, как он выглядит?

Позже Сергей узнал, что „языки“ всегда запоминают тех, кто их пленил, разведчики же не помнят в лицо пленных — это его удивило.

Солдатам понадобилось минут двадцать, чтобы пробраться через простреливаемую пулемётным огнём улицу на КП командира роты. Без потерь, не имея даже раненых, группа Сергея Свиридова благополучно вернулась „домой“.

…Самсонов решил отправить пленного в штаб дивизии.

— Комдив им интересуется, — он кивнул на „языка“. — Доведи его сам.

Самсонов послал в штаб Сергея, хотя мог послать любого сержанта. Добросердечие часто складывается из всякой душевной малости. Ну, что особенного сделал капитан Самсонов, а у Сергея уже защемило в груди от признательности за его желание свести сына с отцом в такой выигрышный час, когда сын конвоирует добытого им „языка“.

Штадив и разведотдел занимали дома на северной окраине Берлина. Сергей поднялся на второй этаж дома, где находилась раньше сапожная мастерская. Всюду на иолу и на лестницах валялись колодки, ящики с гвоздями, обрезки, груды старой обуви. Даже та комната, где сейчас вместо Окунева встретила Сергея старший лейтенант Копылова, комната, где висела на стене большая карта, несмотря на открытые окна, всё же попахивала кожей и клеем.

— Силён сапожный дух, товарищ старший лейтенант. Вот вам „язык“, доложите комдиву. Вы что, будете его допрашивать? — спросил Сергей, догадываясь, зачем здесь Лиза.

— Вы на редкость проницательны. — Лиза улыбнулась Сергею, она была в хорошем настроении.

— Посидишь здесь с полчасика, и захочется напиться в стельку. Вообще-то я люблю, когда пахнет кожей, клеем. Сытый запах, городской, — сказал Сергей, на минуту забыв о пленном и тоже улыбаясь Лизе, потому что хорошее настроение заразительно.

— А я люблю, когда свежим хлебом пахнет по утрам на улицах Москвы. Ах, я многое люблю в мирной жизни, которой пока ещё нет, — произнесла Лиза, повернув голову к пленному.

Он сидел на стуле перед Лизой — солдат в разодранном и грязном френче, мокрый от усталости и страха, со слипшимися и спутанными на лбу волосами. Иногда солдат поднимал глаза и искоса, с оживляющим его лицо любопытством, с каким всякий военный человек даже в плену смотрит на карту, оценивающе взирал на красные флажки, клином бегущие к центру Берлина.

Звали пленного Курт Манке. Сергею показалось, что вот только сейчас в разведотделе дивизии немец пришёл в себя, осознав резкую и необратимую перемену своей судьбы.

Он начал отвечать на вопросы Лизы, но, говоря и вспоминая, уже примешивал горькую щепоть иронии ко всему, во что ещё час назад частично или полностью верил. Более того, он готов был уже истерично смеяться над своей незадачливостью, над глупостью товарищей, и это в его положении было единственным, что могло как-то смягчить Курту Манке всю боль самобичевания.

— Он приезжал к нам, даже посетил штаб батальона, гроссадмирал Дениц, — сказал солдат Манке и скривил пересохшие от жажды губы.

— Выпейте, — Лиза подала ему стакан воды.

— Он офицерам нашим приказал: надо продержаться ещё два дня, сдержать русских, а затем наступит поворотный пункт в войне. Поворотный пункт! Поворотный пункт! Дениц твердил об этом. Напрягите силы и продержитесь! Ещё два дня. А потом Германия и Америка пойдут в наступление против русских… Все солдаты с нетерпением отсчитывали часы и даже минуты. Ну и, конечно, потом ничего не произошло.

Манке отпил ещё глоток воды, но не проглотил, а прополоскал им рот. И выражение лица у него было такое, словно он хотел выплюнуть из себя всю оскомину и горечь лжи, которой накормил его два дня назад гроссадмирал Дениц.

Потом пленный начал рассказывать о том, что он пережил в первые дни русского наступления на Берлин. Наверно, он считал, что делает приятное русскому офицеру-женщине, и сам, уже находясь в безопасности, получает особое удовольствие от того, что, охватив ладонями голову, повторяет: „Адский огонь!.. Невероятно! Всё сметал! Как я не сошёл с ума! О, я не верю, что ещё жив!“

— Понятно, назовите части в Берлине, которые вы знаете. Вновь прибывшие дивизии, полки фольксштурма, зенитчиков, — остановила Лиза вдруг ставшего столь словоохотливым немца.

Сергей видел, что она записывает показания „языка“, очищая от шелухи восклицаний и почти истеричной экспрессии. Иногда ожидала, пока пленный успокоится и, вспомнив, сообщит что-либо важное.

Сергей уже мог уйти, но ему хотелось побыть ещё немного в этой комнате разведотдела, отдохнуть, послушать показания пленного. Увидев на столе свежую „Правду“, Сергей взял газету.

Газеты сообщали о прорыве немецкой обороны по широкому фронту. Первый Украинский на Нейсе и Шпрее. Второй в Австрии освободил город Цистердорф. Третий — брал города на Дунае и в Югославии, Четвёртый — воевал в Закарпатье на территории Чехословакии. Немцев вышибали отовсюду — от Балтики до Адриатики.

А в тылу? Танковая промышленность увеличила производительность на двадцать пять процентов. Она ещё целиком работала на войну. Сергей увидел список новых дважды Героев: Белобородов, Гареев, Кунгурцев, Хрюкин. Установились дипломатические отношения с республикой Боливией.

— Чёрт побери! Я уже не видал газет несколько дней, — сказал Сергей и уже хотел было поговорить о новостях с Лизой, как открылась дверь и в комнату вошёл Окунев.

— А, Сергей Михайлович, привет, с „языком“ тебя первым. Лиха беда начало. А там пойдёт ходом.

Окунев кивнул Сергею, пожал руку Лизе и спросил её, о чём болтает это рыжий фриц.

— Курт Манке, — поправила Лиза. — Вот послушайте, товарищ майор, как немцы иронизируют над своим Геббельсом. Это мне пленный сейчас рассказал.

— А ну давайте, — сказал Окунев, — анекдот хороший — это моя страсть.

— Значит, так. Это вроде бы разговор двух солдат, которые что-то там ковыряют на противотанковых сооружениях. По приказу доктора Геббельса. Один солдат спрашивает: „Как ты думаешь, сколько времени понадобится русским танкистам, чтобы овладеть нашими укреплениями?“ — „Четыре с половиной минуты“, — отвечает другой. „Позволь? — удивляется первый. — Откуда у тебя такая точность расчёта?“ — „Очень просто: когда русские танкисты увидят наши укрепления, они вылезут из машин и четыре минуты будут смеяться над ними. А потом им понадобится ещё полминуты на преодоление этих препятствий“.