Отпечатки

Я был у Лукаса, видите ли (я же говорил вам, что это он меня подтолкнул? Движущая сила, генератор идей — вот кто он такой, вот что он делает). Да, кстати — я вам сказал? Я ремонтирую для него старые прессы, знаете? О да, уже много недель. Видели бы его лицо, когда всякая огромная и крошечная деталь снова сияет, когда храповики поворачиваются, а блестящие медные шестерни свободно вращаются (он, Лукас, не выражает радости, как таковой: он просто излучает удовлетворение). Он не просил меня это делать. Но каким-то образом мне стало понятно, что никакое другое мое деяние не доставит ему большего удовольствия (хотя как именно ему удалось донести это до меня, не облекая в слова хотя бы отдаленный намек, я совершенно не представляю), и, конечно, потому, что я, в конце концов, типограф по профессии… хотя главным образом, я думаю, потому, что мысль действительно сделать хоть что-то, хоть мелочь какую-нибудь для Лукаса, попытаться отплатить за все, что он дал мне, ну… от этой мысли мне стало очень, очень хорошо где-то глубоко внутри. И конечно, как я уже сказал, я пообещал целиком их реставрировать. Не то чтобы эти огромные старые красавцы имели нечто общее с массивными, технически совершенными механизмами, к которым я привык. В наши дни прессы, считай, все равно что хваленые компьютеры. Но эти — они больше похожи, ну не знаю… на паровые машины, вроде того. Благородные, щедрые, прекрасно сделанные и практически вымершие, несмотря на то, что конструировали их на века. Вроде старых автомобилей. Вроде старого «алвиса» Джона, вот хороший пример — он ведь полностью и всецело восстановлен, знаете ли, — мне Джон как-то раз за ужином сказал. Купил сам корпус, ходовую часть и все такое прочее всего за тысячу или около того — а потом дошло дело до — оооо, бешеных денег. Уймы денег. Абсолютно все разобрали на части и переделали — мотор демонтирован, заново налажен, все движущиеся части либо отремонтированы, либо заменены… четырнадцать слоев краски, сказал он мне — четырнадцать! — и сделанный полностью на заказ салон из красной кожи «Коннолли». [63] Он не смог бы продать ее дороже, чем за половину суммы, ушедшей на то, чтобы привести ее в столь бесподобное состояние; ну так и что с того, как он выразился. Он ведь не собирается ее продавать. Не хочет. Не может с ней расстаться. И она (и Фрэнки, готов поклясться) ему доставляет массу удовольствия: для этого-то и нужны деньги, а? Да. Ну еще бы. Чтобы вкладывать их в то, что любишь и во что веришь. Спросите у Лукаса, он на этом собаку съел.

63

«Коннолли Лезер» (осн. 1878) — английская фирма, поставщик кожаной продукции для крупнейших британских и мировых заказчиков.

Так вот — короче говоря, Лукас. Я купил кучу книг для специалистов у одного букиниста — Лукас как-то раз обронил его имя (прошелестел, что тот может быть полезен), — и я неплохо в этом деле преуспел, знаете ли. На самом деле все становится очень логично и просто, как только начнешь и, ну, знаете — вроде как войдешь в колею. Один пресс — самый маленький, гм, — года 1860-го, я думаю (точнее сказать не могу) — уже на ходу: мурчит, как большая довольная кошка. В тот день, когда я наконец привел его в превосходное рабочее состояние, — знаете, что я сделал? Я напечатал меню для Бочкиного ужина в тот самый вечер. Все были в восторге. Ну — во всяком случае, рады: похоже, всем понравилось. Я — я был в восторге. Безумно. И Лукас, да: думаю, он тоже. Пол — тот, по-моему, заинтересовался сверх всякой меры. И до сих пор. Даже сейчас снова об этом заговорил — о том, как бы нам навести порядок по типографической части, — даже когда балансирует в миле от земли на верхушке стремянки (и как ему удается вообще о чем-то думать, когда он так высоко; мда, скажу я вам, — это выше моего понимания). Да. Ну ладно. Короче говоря, в основном я этим и был занят в последние несколько недель (ввожу вас в курс дела) — вносил, если хотите, свой вклад, — поскольку Джуди была совершенно права, знаете ли, в тот первый день, когда я приехал. Определенно всем, каждому из нас, когда мы впервые сюда попали, казалось, что нам совершенно нечего дать — что у нас нет никакого умения, никакой способности, хотя бы отдаленно привлекательной, не говоря уже о том, чтобы полезной, и так далее. Жизнь, понимаете, нас доконала. Но, как выясняется, нет: низкая самооценка — она просто тает от всеобщей теплоты, и твои наклонности всплывают из-под сковавших их слоев разрушенных иллюзий. Низкая самооценка, эта мелкая пакость — о да. Это такая невероятная мерзость, знаете ли, — способна полностью тебя уничтожить. Один старый печальный неудачник, которого я когда-то знал (я вообще-то о себе) — прекрасная демонстрация ее мрачной и жуткой изматывающей силы. Например: вы веселитесь с друзьями, так? И тут в бар впархивает стайка девчонок. И вы тотчас, совершенно машинально увязываетесь за самой некрасивой и скучной — ну, не совсем уродиной, конечно, — из них просто потому, что, ну — в конце концов, это же так экономит время, правда? То, чего у нас и без того много. Да. Ну ладно. Так что, понимаете, я это к тому, что здесь все мы начинаем отдавать что-то такое, о наличии чего у себя и не подозревали. Кроме разве что Джона, конечно. Он — совсем другое дело. Он, разумеется, знал, что у него груды золота, само собой, знал — а еще он прекрасно знал, что оно всегда к месту, это золото. Но даже Джон — он ведь не просто деньги, знаете ли. О нет. Отнюдь нет. Он такой замечательный парень — отвезет кого угодно и куда угодно, старина Джон, в этой своей чертовски превосходной тачке. И оон — может, зря я об этом, потому что он еще — ну, понимаете, он еще — он еще толком это не подтвердил и так далее… но как-то раз он сказал мне, что однажды, может, позволит мне, господи боже — взять ее на прогулку! На прогулку! Вы представляете? Сделать то, чего, кроме него самого, еще никто не делал. Вот. Это и вправду будет нечто. О да. Так что: пальцы накрест. Ладно. Мы тут не о машине говорим. Я на самом деле просто говорю, что чертовски счастлив, раз действительно могу что-то вложить. Рад до смерти, вот что.

И. Когда я был с Лукасом — чистил зубцы шестерен и починял всевозможные литеры, — я в шутку ему предложил, мол, когда мы наконец вернем в строй самый большой пресс (и, боже правый, это настоящий монстр, самый большой), я, может, попрошу Кимми велеть одному из ее людей нарисовать для нас какие-нибудь гигантские плакаты — и мы их напечатаем. Или, быстро добавил я, Элис — может, мы попросим Элис? И Лукас ничего не ответил, как обычно, — хотя вовсе не потому, что ему все равно, я всегда в этом уверен. А потом я сказал, что я только потому хочу их, эти плакаты, что хотя старая кирпичная кладка в моей огромной комнате просто великолепна… ну, просто ее так ужасно много, понимаешь? А мне совсем нечего на стены повесить. Ну и вот. На следующий же день кто-то принес к моим дверям (тихо и незаметно) невероятно огромный сверток — а когда я сорвал все обертки, внутри обнаружились шесть самых гигантских холстов, какие я только видел. Все в деревянных рамах, натянуты и готовы, было написано на этикетке, понимаете. Вот только (мы как думаем, может, это ошибка? Оплошность клерка? Чей-то недосмотр? Какая-то шутка, мыслимо ли?)… в общем, все они были совершенно чистые, вот оно как. Просто белые куски материи. Чертовщина клятая, подумал я: клятая чертовщина — чистые. А на следующее утро… доставили краски. Банки, целые банки краски, и еще уйма тюбиков — всех цветов радуги, и коробку кистей. И да, я понял, конечно, я понял, что мне предлагают сложить два и два. Что ж, ну хорошо — в теории прекрасно, благодарю вас, — но, господи боже, я ведь не художник? Иисусе — да я скорее намажу холст маслом и за чаем съем, чем — что? Распишу эту дрянь. Так что, по-вашему, я должен был делать? Гм? Ну. Вы знаете, что я сделал, так? Конечно, знаете. Потому что вот она, выставлена на всеобщее обозрение — высоко над камином, хорошо освещенная и как раз в правильном месте (по крайней мере, на мой взгляд). Спасибо горному козлу по имени Пол. Но само рисование — я расскажу вам, как это вышло: расскажу, как это все случилось.

Итак, холсты, да? Для начала я пристроил один под странноватым таким углом у самого большого окна — и, господи всемогущий, теперь он казался еще громаднее. Я знаю, что немного перебарщиваю с тем, какими до черта огромными были эти холсты, но, право, я вам говорю — вы даже не представляете. Ну, то есть, на самом деле я их не измерял, ничего такого, но что мы тут видим — футов восемь, наверное? Семь? Определенно не меньше семи — они возвышаются надо мной. Ну то есть — правда большие. И около четырех с половиной или пяти в ширину. Так что видите, я не шучу, говорю же, эти холсты — они грандиозны, честно. Ну ладно. Так вот, я вроде как более или менее пристроил эту штуку — а дальше что? Ну, я просто стоял и пялился на нее, честно. Нервишки пошаливали — я запаниковал слегка. Ну то есть — совершенно в новинку для меня, понимаете. В жизни никогда не воображал, что буду заниматься какими-нибудь художествами — даже в школе. Никогда не играл на музыкальных инструментах, не написал ни единого стихотворения — мне и в голову не приходило чего-нибудь этакого захотеть. И, боже — когда дело доходит до хотя бы одной идеи вроде как, ох — ну не знаю… допустим, книгу написать: Иисусе. Ну то есть, я так себе читатель, если честно, — обычно беру здоровенный кирпич с собой в отпуск (покупаю все, что мне велят в книжных Хитроу — Книгу недели, Лучшую книгу всех времен и народов, что угодно) и иногда умудряюсь продраться через половину. Но как, во имя всего святого — я вот к чему клоню — как, во имя всего святого, кому-то может прийти на ум плюхнуться и начать писать такую выдуманную штуку: роман. Глава первая — страница первая; господи Иисусе. И еще непонятнее — как эту чертову штуку закончить. Наверное, годы нужны. Я вообще думаю, из всяких высокохудожественных типов они-то и есть самые странные, если по-честному, — писатели. Неестественно чего-то подобного хотеть. Запирать себя под замок. Я встретил как-то раз писателя на одной полиграфической вечеринке под Рождество. Он был романистом, по-моему, именно так он сказал — плюгавенький, длиннющая борода: и весь такой, говорю вам, — странный. Впрочем — фиг с ним. Суть в том, что с этим холстом я ощутил то же самое: страх из-за размаха. Как покрыть такое пространство? И, кстати, чем? И потом, разумеется — если добавить, что я совершенно не умею рисовать (даже мой почерк — боже, видели бы вы его! Как будто припадочный накарябал), не говоря уже о том, что я не имел ни малейшего понятия, что я вообще хочу нарисовать!.. В общем — паника нарастала (весьма неприятно). Я подумал было немедленно отказаться от этой затеи, честно вам скажу, — просто отделаться: вернуть холсты с вежливой благодарной запиской, отдать краски Элис или еще кому и забыть всю эту историю. Но она как-то прогрызла себе путь глубоко в мою голову, справедливо или нет, но это было что-то вроде… не указания, конечно — даже не вызова — скорее, может, в некотором роде просьбы. От Лукаса. Хотя, разумеется, он мне ни слова не сказал, я это как-то ощутил: я что-то должен, понимаете? И еще я знал, что если ничего не сделаю, просто уберу и забуду, ни малейшего ропота раздражения не раздастся… но в воздухе, словно атомы пыли в солнечном луче, повиснет тень пустоты. Неудовлетворенности. Сплошного разочарования. Я будто изменю слову (невысказанному), которое дал соратнику.

В общем, взял я эту штуку, холст, и карандашом, который нашел в одной из коробок со строительным мусором, прочертил вот тут совершенно случайную линию — больше всего она походила на закорючку — через самую середину, а потом неожиданно, ой — совершенно не представляю, как так получилось, но я, наверное, потерял равновесие или разжал пальцы, что ли, потому как вся эта громадина вроде как выгнулась, задрожала и, не успел я спасти дело, рухнула прямо на пол. И тут я подумал, да и хрен с ней, в конце-то концов, — я не собираюсь снова эту штуку поднимать: прекрасно может поваляться и на полу. И тут-то меня озарила идея: дзынь! Эта идея, совсем как мультяшная лампочка, повисла над моей головой: дзынь! Я моментально содрал крышки с банок: с прелестной красной краски (Каролина — та ненавидела основные цвета: говорила, что они ребячьи, — что они вульгарны) — а потом с другой красной, потемнее (бордовой), а потом с поросячье-розовой и с желтой, как желток, и с чудесной индиго — и еще кучу потом открыл. Где-то посреди этой лихорадки добавил оранжевого — поварской ложкой с прорезями вместо мешалки. А потом, господи боже, меня понесло. Я разгуливал по всей этой штуке — брызгал краской с полной пригоршни кистей — носился туда-сюда, пересекал собственный след и даже по нему возвращался, щелкал по кистям, чтоб получался такой как бы дождик, — подпрыгивал кистями вверх-вниз, как на батуте: в основном импровизировал и наслаждался каждой, нафиг, минутой. Остановился в тот миг, когда был доволен. И изучил результат. Я потел — я задыхался (и не от отсутствия сигарет — ни секунды о них не думал: и знаете что? Я даже забыл наклеить пластырь! Очень поучительно, так-то). Ботинки мои погибли — мда, они уже трупы (что ж, дешевку не жалко), и брюки тоже, они свое получили. А руки — она все еще под ногтями, знаете ли, миниатюрная версия моего первого произведения искусства. Я был в восторге. Я возбудился. Никогда еще за всю мою жизнь я не был так плотно во что-то вовлечен — каждой своей клеткой, телом, разумом, духом и душой (и я влюбился в краску — пьянел от одного запаха этой дряни). Я поднял холст — теперь он казался мне легким как перышко — несколько самых свежих мазков потекло, и результат мне понравился еще больше. А теперь — теперь она взаправду висит на стене (Пол и я, мы все еще стоим и смотрим на нее), и я снова ужасно близок к тому, чтобы взорваться от гордости и во всю глотку заорать. Никогда со мной такого не бывало. Ничего подобного. За всю мою жизнь.

— Да, — снова произнес Пол. — Мне правда по кайфу. Высший класс, Джейми, кореш, у тебя получилось. Слышь, теперь все в порядке? На месте? Потому как если тебе все по нраву, я свалил бы, если ты не против. Майк хотел, чтоб я ему сварганил, как бишь его, демонстрационный стенд для его медалей. У него зашибись какая коллекция.

— Что бы мы без тебя делали, Пол? Мы бы пропали.

— Чушь! Да и по барабану — это ж не только я, так? А? В смысле — тут ведь все, ну, как его там? Все вносят долю, вроде того. Короче, это, хочу тебе малехо помочь, ну, со старым прессом. Завтра годится? Поглядим, а? Чего там да как?

— Да, конечно, Пол, — в любое время, когда скажешь. Заглянешь к Тедди попозже? Выпить перед ужином?

— Нет, я ж говорю — сегодня вечером мы ждем Кимми и Дороти, да? Они обещали спуститься в наш бардак на пару рюмашек. И маленькая Мэри-Энн.

— Ах да. Ну ладно — еще раз спасибо, Пол. Ты был великолепен.

— Не за что, браток. Слышь — может, спустишься к нам и всякое такое? А? Крошка Дороти, знаешь, — она положила на тебя глаз, Джейми, старина. Говорит о тебе ужасно хорошие штуки.

Джейми изумился.

— Правда? — переспросил он.

— Без базара, — ухмыльнулся Пол. — Говорю тебе — она здорово на тебя запала, если хочешь знать.

Или, подумал Пол, — нет. По правде — это ведь за мной она взяла манеру таскаться. Несет всякую чушь: типа, ах, Пол, ах, Пол, ты так мил с Мэри-Энн, для нее ты единственный свет в как его там. Знаете чё, ребята — мотайте на ус: неприятностей мне не надо. Сечете, к чему я клоню? Трогала мои волосы вчера вечером. Говорила, мол, здорово они завиваются вверх, или завиваются вниз, или еще как-то, блин, завиваются, еле, нахуй, отделался, блин. Понимаете, дело в чем — я нынче стал малехо привередничать в них, скажу я вам. Ну, в женщинах, типа. Ну, то есть, сиськи-письки — это клево, ничё не скажу, но по большому счету, намного приятнее общаться с корешами. С парнями, с которыми можно, ну, поговорить — сечете? С Лукасом, например, да? Вот Элис, скажем, неплохая телка, согласен — но такому человеку, как он, такому человеку, как Лукас, она вроде как не нужна, а? По большому-то счету. Ну то есть, я понимаю, какой от нее прок, сунь-вынь (хотя другие получше будут, чего уж там — смотреть не на что) — но если он хочет поговорить, так — если он хочет, типа, настоящего понимания, вроде того, ну — он пойдет к мужику, так? Всегда. Думаю, нам обоим так кажется. Ну — потому мы и встретились в том вонючем старом притоне, врубаетесь? А то зачем он туда пришел? К тому же зачем туда пришел я? Сечете? Не особо, конечно — признаюсь честно, я и сам не особо секу: все это вообще-то вроде как путает, типа того. Да. Ну ладно — короче, когда Дороти опять взялась за свои штучки, я ей говорю (фиг знает, почему — не собирался ничего такого, просто вылетело), что очень умно с ее стороны было б к старине Джейми приглядеться. «Джейми? — она спрашивает. — Почему Джейми?» А я говорю, мол, потому, милочка, что он, Джейми, от тебя без ума. Ты чё, сама не видела? Типа, в его глазах. Нет, говорит, не видела. Ладно, говорю, это, говорю, потому, что ты в них не смотрела, да? Так ты глянь в следующий раз. Говорю тебе — он здорово на тебя запал, если тебе охота.

— Дороти?.. — бормотал Джейми. — Ты уверен, Пол? Никогда ничего не замечал…

— Да ладно, это потому, что ты на нее не смотрел, да? Так ты глянь в следующий раз. Говорю тебе — она здорово на тебя запала, если тебе охота.

Мм, подумал Джейми, когда Пол ушел (придется, сказал, поматросить тебя и бросить). Что ж, можно — можно глянуть на нее, как он говорит, в следующий раз, а можно и не глядеть. Потому что я должен рассказать вам кое-что очень странное, хотите? Ну, вы знаете, как меня ошеломила потрясающая Фрэнки? Когда я впервые увидел ее: короче, в некотором смысле я до сих пор от нее без ума, потому что, говорю вам, ребята, — она прямо с разворота «Плейбоя», тут и спорить не о чем. Так что если бы мне пришлось выбирать, я бы выбрал Фрэнки — любой мужик на моем месте выбрал бы Фрэнки, должен добавить. А Дороти, признаюсь, — то есть она очень привлекательная женщина, о да, очень… но вообще-то я никогда не думал о ней в таком смысле, понимаете? Может, это из-за Мэри-Энн? Как по-вашему? Из-за того, что Дороти — мать? Но это близко, знаете ли, к тому, что я думаю. Понимаете, Фрэнки — ну, она принадлежит Джону, ведь так? Так. Не просто так есть, а так и должно быть, если по правде. Именно: они друг другу принадлежат. Тут и сказке конец. И, понимаете, я недавно ощутил — я знаю, вы меня сочтете безумцем, психом, я знаю, что вы так решите, — я ощутил, что принадлежу… нет, не то: не чему я принадлежу, нет, потому что я принадлежу Печатне, ей одной, я знаю, я всегда это знал: знал с самого начала. Но несмотря на все наши взлеты и падения (да, я знаю, знаю — слишком мягко сказано), человек, которому я на самом деле принадлежу (чуете, куда я клоню?) — ну, это Каролина. В итоге все-таки — моя жена. И Бенни. Мой сын, мой единственный сын. Которого я в последний раз видел, ох — недели две, наверное, прошло, я уже совсем потерялся. А это не так, да? Не может быть так. Неправильно, вот что я пытаюсь сказать. И я вот что решил сделать: теперь я уверен, прежде-то я даже помыслить об этом не мог, — я собираюсь позвать ее сюда. Пригласить — просто чтобы посмотрела. Вместе с Бенни, конечно… Потому что она может, ну, знаете — может понять. Когда сама увидит. Она может почувствовать, что у нас тут есть. Ну — ведь может? Все может быть — вот чему научила меня Печатня. Так или иначе, думаю, попробовать стоит. Потому что я правда верю, знаете, что все должно быть в том месте, которому принадлежит. Так что я — да. Хочу попробовать.

Эта моя картина, знаете: сейчас я опять смотрю на нее (ну ладно — если честно, я от нее глаз не отрывал), и знаете что? Она разбивает мне сердце. Один только вид ее… разбивает мне сердце.

— Короче, мои люди, они мне вот чего говорят, — объясняла Кимми. — Что все из-за грядущего Рождества, так? Все хотят красного. Вот тебе и на. А мне-то что? Хотят красного — получат красное. Как там с леденцами, Мэри-Энн, крошка?

— Работы еще полно, — ответила Мэри-Энн, продолжая работать. Чем именно она занималась, Дороти — когда влетела чуть позже — никак не могла поверить (решила, что ей мерещится). На полу распростерлось большое квадратное полиэтиленовое полотнище, а в центре грудой высились тысячи тысяч… господи боже, что это? Зубы? Нет — не зубы, хвала небесам. Тогда что — конфеты? Да, наверное, конфеты — мятные драже, может, это мятные драже? Это же они, Мэри-Энн, ангел мой? Они, да — как их? «Поло». [64] Мятные драже. И Мэри-Энн усердно крошила их тяжелым молотком-гвоздодером. Ненормально, да? Такого не ожидаешь увидеть. Но когда до тебя доходит, что, разумеется, вовлечена Кимми, в общем… ну, к чему угодно со временем привыкаешь, если живешь с концептуальным художником.

64

«Поло» — марка мятных драже в форме колечка, выпускающихся в Великобритании с 1948 г.

— Так в чем состоит, гм, — основная мысль, гм, Кимми? — рискнула Дороти.

— Боюсь, если честно, ее пока нет. Но, послушай — мы можем ее придумать. Может, они — это такие спасательные круги, а? Которые держат нас на плаву. Только в таком виде они — ну, типа, больше не держат, да? Потому что все поломались. И я ими наполню красные, типа прозрачные кубы, да? И мы получим урны с прахом надежд и грез, можно рассматривать это так. А может, это у нас тут всего лишь конфетное крошево. В любом случае, детка, мой агент сказал, что без проблем толкнет их серией из двенадцати, десять тонн за штуку. Так что, как говорится, щелкай клювом, Мэри-Энн, ха-ха. Я пошутила, типа. Мэри-Энн сказала, что ей не помешает пара баксов, ну — на праздники? Так что я решила, зачем платить чужому дяде за то, что он их раскрошит? Отдадим своим, так? Где ты была, До?