Отпечатки

— Да? — переспросил Бочка (я прикидываю — прикидываю, нам осталось оттащить эти два мешка, и пойдем на последний заход, похоже на то). — Думал, ты просто, типа, думаешь вслух.

— Ну, я и думал, — крайне величественно признал Тычок. — Я ж не говорю, что не думал. Но все равно нужно, чтобы кто-то тебя, нахер, слушал, а?

— И о чем ты говорил? Слышь — знаешь, что я прикидываю? Я прикидываю, нам осталось оттащить эти два мешка, и пойдем на последний заход, похоже на то.

— Я говорю о машине, кореш. О шикарной тачке, да? Я просто говорю — когда пошел разговор, что Джон-Джон нас, типа, с радостью оттаранит на «Смитфилд» [77] и всякое такое, я ничё такого не подумал, да? Потом я вижу тачку и думаю, ну уж нет, сынок: он просто не врубается, куда мы собрались, старина Джон-Джон. Когда до него дойдет, что мы громадных кусков мяса накупим и кучу овощей, деревенской всякой дрянью обляпанных, он ни за что на свете, приятель — ни за что на свете этот парень не подпустит нас к своей шикарной тачке на пушечный выстрел. А он нет. Ему ничегошеньки, да, Бочка? А? Прям сразу.

77

«Смитфилд» — лондонский оптовый рынок мяса и птицы.

Ну да — чертов Бочка опять, блин, не слушает, да? За милю чую. Я, значит, должен тащить на горбу его мешки и сам с собой болтать. Но я вам говорю — я здорово обалдел, когда Джон-Джон сказал, мол, да, старина — нет проблем: отвезу вас куда надо — подожду, сколько надо, чтобы никаких там штрафов, ограничений и прочего дерьма, а потом загрузите, что хотите, сынок, прямо в багажник, и мы прекрасно оттараним все в Печатню. Надо отдать ему должное — не соврал ни капли. Не жаловался, ничё. По-мойму, отличный парень, наш Джон-Джон, — вот, по-мойму, что, как на духу. Я теперь доволен тем, что сделал для него в первый вечер. Вот черт — как сто лет прошло: а прошло-то всего ничего. В самый первый вечер, да? Когда Бочка на кухне шарился. Ах да — к слову о Бочке, да? Я вам скажу, ребята, — уважаю, ага? Ну еще б не уважать, когда он такое делает. Я хочу сказать, я чего имею в виду — я прекрасно знал, ну, что он может бекон и яйца поджарить, мясо там приготовить, типа того, — но бля! Я, по-мойму, в жизни не ел такой вкуснотищи. Потому мне и не западло было, сечете? Не западло пособить ему на этих наших утренних прогулках. И он сказал мне. Бочка — он сказал мне, я жуть как доволен, что ты это делаешь, Тычок: за мной должок, да? Потому как если б мне пришлось это делать одному, ну — чертовски непросто было бы. А я ему говорю, да ладно тебе — я же, считай, ничё и не делаю? Ничё такого, как ты? Да. Ну ладно. У нас тут отличный порядок завелся в последнее время. Значит, так: я всегда по утрам встаю первым. Ну то есть — не только первым из нас троих, но изо всей шайки-лейки, сечете? Из всех жителей Печатни, типа того. Ага. Кстати, наверху, в обители старины Лукаса, ну — там все время шум, днем и ночью. По-моему, этот парень никогда не отдыхает. Он не такой, как мы с вами, Лукас не такой — он сам по себе, да. Ну да ладно, короче, — я такой встаю, ага, и прохожу по всем коридорам со старым электрическим полировщиком, и так далее (пылесосом ступеньки чищу). У меня есть офигенная такая как ее там для пыли на длинной ручке, чтобы до высоких окон доставала. За пару часов справляюсь. Полировщик — если честно, я его полюбил, этот старый полировщик. Он почти не шумит, ничё такого, а полы, говорю вам, — после него просто прелесть, да. Скользит и тащит тебя за собой, этот старый полировщик, — как будто на коньках катаешься. Так вот, смотрите, — я заканчиваю уборку, ага, но еще чертовски рано, так? И потом мы имеем вот что: старина Бочка — он выбирается из своей берлоги, да, и готовит мне маленький и очень вкусный завтрак. Для меня одного он это делает — это ведь самое главное? Пара хороших сосисок, как-нибудь так — кусочек хрустящего бекона (я его обожаю, можете не сомневаться), а иногда еще и яйцо, да? Он яйцом все это заливает. Я вам говорю: сразу сил набираешься, без балды. Потом мы выходим, и нас ждет старина Джон-Джон, точный как не помню что — выглядит как, ну не знаю, — как звезда из старого кино, как-то так он выглядит, наш Джон-Джон, — как будто прямиком из тех дней, когда люди одевались, ну, в костюмы и галстуки, сверкающие ботинки и так далее — а ботинки у Джон-Джона, боже мой: собственную физию в них разглядишь (если охота). На моих-то шмотках полно нашивок и надписей — небось сама ткань только половину и занимает. Не знаю вообще-то, чё я к ним так прикипел; ну просто парни в наши дни такое и носят, да? Так что надо не отставать. Ну короче, — Джон-Джон, да? Ничё такого он не носит. Ну — ничё странного вообще-то, если помозговать-то: ему ж небось лет сто? Но я ничё не говорю, ничё такого. Я ж вам толкую — он отличный парень, наш Джон-Джон, старый он или нет. Ну и вот — он нас ждет рядом со своим клевым авто (знаете — когда я сижу в нем на заднем сиденье, я прям как будто, ну не знаю — Принц Чарлз, кто-то из этой братии) и все мы едем на рынок «Нью Ковент-Гарден» или «Смитфилд» — иногда еще на Коламбиа-роуд, за — ну блин, я б сказал, за доброй половиной хорошего цветника. Мы тащим их обратно, а потом Поли — он запихивает их в ведро, и Лукас, да, он говорит, что Поли — гребаный гений. Смешно, да? Правда?

Я чё хочу сказать-то, ну — типа, чтобы все узнали: вроде как для печати, ага. Для. Первый вечер, да? Я еще ныл тогда, ох ты ж бля, о господи, ныл, да? Я, бляха-муха, нахер не врубаюсь, говорю вам. Так я думал. Думал, друзья плевать на меня хотели, да? Пол с его, бля, цветочками и Бочка, который трещал о своей гребаной подливке или чё это было. Я не врубался, я вот к чему клоню. Теперь, кажись, вроде как врубаюсь. Я, типа, не то чтобы проникся — но, по-мойму, я знаю, откуда что, ну, вроде как, берется, сечете? Хотя я по-прежнему давлю на Поли — я от него не отстаю. Ну так как, Поли, — когда мы займемся делом? И знаете, чё он мне говорит? Он говорит мне: да, Тычок — да-да: скоро займемся, очень скоро, лады? Но между тем, Тычок, говорит он — ты мозгой-то пошевели: мы вообще почему делом занимаемся, а? А я говорю ему: слышь, ты о чем это? Ты что, нарочно меня доводишь? Ты это вообще о чем — зачем мы занимаемся делом? Мы занимаемся делом, сынок, потому что оно для нас — материнская титька, наш кусок хлеба с маслом, и иногда, ага, мы срываем кассу, и тогда на нем еще и икра. Не здоровья ради, да, Пол? Чё на тебя нашло? Я сидел, бля, из-за дела. Почти три года, бля. Ты забыл, да, Поли? Выскочило из головы, а? Потому как я тебя скажу, парень, — у меня из головы ничё не выскочило, не сомневайся. И Пол, он сказал, да, Тычок, да: я тебе о том и толкую. Ты глянь вокруг, сынок. Посмотри, где мы очутились. Это Сладкая жизнь с большой буквы «С», сынок: мы делаем свою часть — не важно — а остальное само устраивается, так? Я тебе вот что говорю, Тычок: да, мы провернем одно дело — кстати, может, нам Джейми пригодится (хотя он, понятно, ни сном ни духом), — но только чтобы не упустить своего. Просто чтобы вроде как хватку не потерять. Потому что впервые. Тычок, — что, ты не врубаешься, да? Впервые в жизни, Тычок, нам это не нужно. У нас есть все, чего мы хотим. И я говорю тебе, кореш, — не знаю, как тебе, но мне. Тычок, мне это нравится. И это у нас должен быть номер один. Вот чё мне Пол сказал. И да, я врубаюсь, конечно, врубаюсь (ну конечно, бля, я врубаюсь: я же не тупой, правда?). Короче, я пока оставил этот разговор.

Нет, блин, послушайте — я так и не рассказал, да? Ась? Про первый вечер, да? Внизу, в столовке. Когда мы закончили с хавчиком, я подваливаю к Джон-Джону, да? И говорю ему, ну — извини, кореш, но ты, по-мойму, обронил. И Джон-Джон, он, типа, смотрит на свой бумажник у меня в руке и мигом давай такой: о, я так тебе обязан, друг, и все в таком роде (ну, вы знаете, как он выражается), а я говорю ему, да ерунда, приятель, — для кого угодно бы сделал, да? Но если честно, стащить у него бумажник было проще простого. Черт, думаю: нам поперло, здесь простофили стадами бродят. Да. Но потом, ну — когда все пожрали, говорю же… ну, не знаю, если честно. Никогда такого прежде не делал, правда. Но я прикинул, что это неправильно, сечете? Ну, я ему бумажник и вернул. А еще я подумал — если совсем уж честно, — что если передумаю, забрать бумажник обратно раз плюнуть: говорю вам, проще, чем отнять конфету у ребенка. Но я не передумал. Неа. Не передумал. Пол — он был очень доволен. Он все видел, да? Всегда все видит. Заметил, как я стащил бумажник. Ничего не сказал. Заметил, как я вернул бумажник. Я рад, сказал, что ты это сделал, Тычок. Потому как если б ты бумажник не вернул, сынок, я бы тебе руку сломал. Мило. Да? А еще кореш. Но да — я въехал, о чем это он, если честно. Ну, я потому-то бумажник и вернул, да? Ну да ладно. Говорю же: в конце концов все обернулось к лучшему. В основном.

— О, привет! — сказала Дороти и впрямь весьма радостно — и чувствовала она себя при этом, если честно, довольно хорошо, совсем неплохо, из-за того, что сказала именно это — вот так запросто. Ну то есть, ладно — я сказала только привет, ради всего святого, но главное — это вышло само собой: а значит, я уже не (вряд ли я) печальна и пуглива, как раньше, когда я даже не замечала людей вокруг — людей, знаете, которые не были явно, гм — ну, особо важны, — не говоря о том, чтобы их приветствовать и так далее. И не обязана быстро разбираться в ситуации, подстраиваться, прежде чем уверенно встать на ту или иную сторону — к примеру, следует ли в подобных обстоятельствах произносить такое простое слово, как «привет» (хотя бы целесообразно ли это), или, возможно, по той или иной причине (хотя, признаю — не представляю, с чего бы) его могут неправильно истолковать. Ну, вы понимаете. И подобные сложности (неврозы, говорит Кимми) я переживаю бесконечно: все они глупые, теперь я это знаю, — и каждая заставляет меня страдать. Кимми это и твердит мне изо дня в день. Боже. Бедная Кимми — как она меня терпит? Почему она меня терпит, на самом деле? Сейчас я иногда забываю, что когда-то, очень-очень давно (вскоре после его ухода: ну вот — я это сказала) она наняла меня помощницей. Почему? Было убийственно очевидно, должна сказать, что я никому не могу помочь — не могу даже поддерживать собственное существование, не говоря уже о том, чтобы заниматься Мэри-Энн, которая теперь стала намного спокойнее, слава богу. Я хочу сказать — люди, наверное, считают Мэри-Энн задумчивым, уравновешенным и управляемым ребенком, да; но это все с недавних пор — в основном благодаря Кимми и Джуди, должна признать (нам всем нужна Джуди), и, конечно, благодаря тому, что мы здесь. В безопасности. Под широким зонтом Лукаса.

Но господи — меня в дрожь бросает, знаете, при мысли о том, что могло бы стать с маленькой Мэри-Энн, если бы только мне, мне одной пришлось с ней возиться. Она сильно отстала в школе, если честно, — но сейчас прекрасно справляется (по крайней мере, так мне говорят: я в таких вещах несколько отстраняюсь). Может… я думаю, вполне может быть, что все это — моя безнадежность — и есть причина, почему Кимми взяла меня на работу (потому что она из хорошего теста, наша Кимми; немного шумновата, немного прямолинейна — что ж, в конце концов, она ведь американка, — но в основе своей она взаправду очень добрая и хорошая душа. И она терпеть не может — убила бы меня, если б услышала, что я вам это говорю. Хотя не знаю: может, и нет). Иногда люди не только чувствуют, что нужна помощь, но реагируют тут же — импульсивно и быстро. А это самое важное, знаете, чтобы быстро — это главное. Люди, которых лишь слегка беспокоит пара обычных жизненных неприятностей или помех, могут смутно пообещать принять вас, если найдется окно, когда-нибудь в не очень (не очень) отдаленном будущем. Они не понимают природы отчаяния: людей, которым нужны, скажем, деньги прямо сейчас, не то им придется закрыться (или, еще хуже, понести убытки). Людей, которые голодают; не просто голодны, нет-нет. Не «не прочь перекусить», нет: но изголодались. Которые страдают от голода и вот-вот упадут (или, еще хуже, заболеют). Кимми — она это во мне увидела. Лукас, он… Лукас увидел это во всех нас (разве нет?).

Так вот: просто сказать «привет», да? Не задумываясь. Для вас, вероятно, это такая мелочь — незаметная, я понимаю. Но для меня, ну — я не хочу вдаваться в детали, но это и правда в своем роде небольшая победа. И я даже не остановилась подумать, что это Джейми я говорю свой беззаботный привет. Потому что это же он, я не могу забыть (потому что такое ведь не забыть, да? Если кто-то намекает, что, ну, знаете, кто-то другой, гм… как бы мне выразиться? Как бы вы сказали? Увлекся вами, вы ему в некотором роде нравитесь, как угодно. Ну, вы никогда этого не забудете. Никто не забудет). Я сейчас смотрю на него несколько, может быть, загадочно, да? Не очень-то здорово. Пожалуй, неплохо бы сказать что-то еще… Это правда, вы как думаете? Что я ему нравлюсь? Он определенно совсем не спешит со мной поговорить. Ни малейшего знака. Может, он стесняется, как по-вашему? Говорят, некоторые мужчины смущаются. Никогда не казался мне особо стеснительным. Пожалуй, неплохо бы сказать что-то еще… Но я: что я чувствую? Что ж, если совсем честно, я по-прежнему чувствую то же самое, что и тогда, во время разговора с Кимми. Хороший парень, вполне вероятно, этот Джейми, — но я никогда, понимаете, никогда толком не видела в нем ничего больше. Хотя сейчас я начинаю… ну, знаете: смотреть на него, и вижу, да, вижу, что он, да, вполне привлекательный в таком, знаете, немного домашнем и взъерошенном роде. Что может быть очень мило. Да. Но. Пожалуй, неплохо бы сказать что-то еще…

— Ты что тут бродишь, Джейми? Уже позавтракал? Жуть какая рань.

— Я, гм — да. То есть нет. У меня ни крошки во рту, гм… чашку чая выпил. Хотя действительно рано, да — я знаю. Похоже, неплохой денек намечается. Задатки есть… Нет, я, гм… — вообще-то жду кое-кого. Дороти. Кое-кого жду. Услышал, ну, знаешь, — что кто-то тут возится, и спустился — а это просто Бочка и Тычок. И Джон тоже где-то поблизости, наверное.

Она на меня смотрит, думал Джейми, довольно странно. Правда ведь? Странно смотрит? Не знаю. Сложно сказать. Но если это правда — сами знаете: о чем Пол говорил. Если она правда в меня влюбилась (господи боже — да с какой стати? Я бы в себя не влюбился, это уж точно), тогда, наверное, ей так полагается, да? Смотреть на меня. А может, и не странно: может, и не странно смотрит.

— О, привет вам обоим! — пропел новый голосок у них за спиной. — Мой Джонни еще не вернулся? Его завтрак почти готов. Я приготовила его любимое.

Джейми пожелал Фрэнки доброго утра, а Дороти, примерно в унисон (к большому своему удовольствию) поддержала его своим довольно бодрым и легкомысленным приветом.

— Иногда, — продолжала Фрэнки, — ему приходится мили проехать, чтобы оставить машину. Я бы так хотела, чтобы Лукас позволил ему держать ее здесь. Ну то есть я понимаю, что он имеет в виду в общем, но это же такая красивая машина, правда? Ты согласен, Джейми?

— Согласен, — подтвердил он, глядя на нее. — Красивая.

— Так что она не испортит вид, и всякое такое. А Джонни говорит, чтобы я забыла об этом. Говорит, правила есть правила. Как с занавесками. Наверное, он прав.

Это было упоминание правил. Всего лишь, позднее размышлял Джейми, скользящий намек на, следует признать, жалкую горстку правил, жестко соблюдавшихся здесь (и рвение наше не просто инстинктивно, нет, но совершенно религиозно). Просто я подумал… ну ладно, хорошо: говорил я вам, что еще не вполне преодолел — я же говорил Джуди? Всю правду выложил. А сейчас как раз такой момент, когда ничто, ничто другое в целом мире не поможет. Вот ведь дерьмо — полное и безоговорочное дерьмо, потому что я уже налепил на себя три или четыре гребаных пластыря, а в двенадцать я должен встретиться с Джуди, чтобы еще немного поболтать, чтобы она еще погладила меня по головке, а я уже больше четырех дней не курил (ох ты ж — почти пять уже). Как паршиво, стучит у меня в голове сейчас. Это то самое чувство, понимаете? Я объяснял. Когда ничто другое не поможет. Но. Я не могу. Уйти с поста. Потому что я ведь жду, так? Да, я жду: я жду, и это важно. Потому что она наконец это сделала, ну, Каролина, понимаете, — ответила на мои бесчисленные звонки и сообщения. Написала записку. Послала ее вторым классом… Сказала, что придет как-нибудь, чтобы собственными глазами полюбоваться на кошмарное место, где я в итоге очутился (это она, ясное дело, так выразилась), хотя бы просто чтоб я заткнулся. И Бенни, настаивал я (в очередном телефонном сообщении: она просто не берет трубку, знаете ли, — просто не берет. Или не берет, или ее нет дома; а если ее нет дома, где же она шляется?). Ты должна взять с собой Бенни. Нет, ответила она (удивительно). Может быть, в другой раз. Не сейчас. Так что я позвонил ей снова. И твердо сказал автоответчику: нет, в этот раз, в этот раз, этот раз прекрасно подходит. Я вам без подробностей расскажу, ладно? А то нам утра не хватит. В конце концов я заставил ее сказать «да» (я так думаю, просто чтобы меня заткнуть).