Оттенки

Для одной женщины Лутвей был напоминанием о подруге, для другой — временной заменой жениха, для третьей — подходящим кандидатом в мужья, и все это — вещи серьезные. Тикси же пришла к Лутвею только с любовью, говорила лишь о любви, пела лишь о любви, смеялась лишь от любви, думала лишь о нем и о себе, но, оказывается, для Лутвея она была только веселой забавой, временным развлечением.

Тикси не обвиняет, не упрекает, о нет, Тикси даже благодарна Лутвею, ведь это с его помощью ей удалось перебраться из швейной мастерской в контору — стучать на пишущей машинке, и все же Тикси ошеломлена, губы ее приоткрыты, глаза расширены, она удивляется, точно ребенок. Как красива девушка сейчас: ротик — словно раскрывшаяся роза, глаза — словно у дикой лесной козочки. Они становятся все темнее, увлажняются, что-то выкатывается из них, ползет вниз по щеке.

Ах, она еще такая маленькая, такая неразумная и доверчивая, эта Тикси, каждый встречный может ее обидеть, — один по праву силы, другой по праву любви. Тикси страдает и от того и от этого.

— Что ты читаешь? — спросил Лутвей, появляясь из-за ширмы. Но, взглянув на книгу, удивленно воскликнул: — Да ты же ее наоборот держишь! Девочка, что это значит? Ба, да у тебя глаза мокрые!

— Уже все прошло. Видишь, я улыбаюсь, — ответила Тикси и поднялась со стула.

Однако ей не удалось справиться со слезами.

— Иди сюда, — произнес молодой человек, привлекая девушку к себе. — Не плачь! Тут уж ничем не поможешь, ничего не поделаешь.

— Да, ничем не поможешь, — согласилась Тикси, немного успокоившись.

В этот момент в дверь постучали.

— Кто там? — спросил Лутвей.

— Хозяйка, — послышалось в ответ.

— Минуточку, — крикнул молодой человек, он поднес палец к губам, увлек Тикси за ширму, усадил ее на кровать, бросил туда же пальтишко девушки.

Проделав все это, Лутвей отворил дверь.

На этот раз госпожа Маасепп была чрезвычайно скупа на слова и преисполнена вежливой недоброжелательности. Госпожа заявила, что господин студиозус должен подыскать себе новую квартиру, ибо она не может больше сдавать такую прекрасную, такую удобную комнату в долг. Что касается платы за прошедшие два года, она согласна и подождать — студент есть студент, кто же этого не понимает, — но дольше так продолжаться не может.

— Госпожа Маасепп, может быть, вы потерпите еще, ну хотя бы полгодика?

— Нет, этого я не могу сделать. Если бы речь шла только о плате за квартиру, мы еще смогли бы как-нибудь уладить дело, но есть и другие основания. В доме живет девица, и образ вашей жизни может дурно на нее повлиять, тем более, что мы знакомы. К вам приходят разные женщины. Простите, я не собираюсь упрекать вас, да я и не вправе читать вам мораль, но, я уже сказала, в доме имеется девица, и у меня по отношению к ней есть обязанности… я мать… Она молода, неискушена жизнью, и вдруг такие женщины…

Кто знает, что заставило Тикси пошевелиться, — кровать за ширмой слегка скрипнула.

— Вы не один?! — удивилась госпожа Маасепп. Видя замешательство студента, пытающегося найти достойный ответ, хозяйка дома поспешила ему на выручку: — Ну да ведь это ваше дело… Так, значит, вы поищете себе другую комнату.

— Когда это надо сделать?

— Чем быстрее, тем лучше, ведь новый семестр не за горами.

Госпожа Маасепп ушла, даже не пожелав Лутвею здоровья, потому что кровать скрипнула еще раз.

Лукаво улыбаясь, Тикси на цыпочках вышла из-за ширмы и взглянула на Лутвея, — молодой человек стоял к ней спиной посреди комнаты.

— Луду, — прошептала девушка. Лутвей обернулся. Мгновение они серьезно смотрели один на другого, затем прыснули со смеху, присели словно по команде на корточки и, точно кузнечики, прыгнули друг к другу, так что руки их сомкнулись, потом вскочили на ноги и стиснули друг друга в объятиях. Ноги Тикси оторвались от пола и описали в воздухе несколько кругов.

— Тикси и трубки победили! — воскликнул молодой человек. — В память об этой победе непременно куплю себе еще одну трубку.

— А я привяжу к ее чубуку ленточку, на которой вышью золотом «Тикси и Луду»!

Они вновь обхватили друг друга руками и закружились по комнате.

— Готов биться об заклад, кто-то видел, как ты сюда пришла, — сказал наконец Лутвей.

— Сама хозяйка дома повстречалась мне на лестнице.

— Вот оно что!

— Что же теперь делать?

— Прежде всего надо упаковать мои вещи.

— Раз-два-три — и все будет собрано.

— Видишь, как хорошо, что у меня ничего нет.

— Очень хорошо. — Тикси засмеялась и принялась за дело.

— Если не удастся сразу найти комнату, я снесу вещи в гостиницу, а вечером пойду в театр. Ты пойдешь со мной?

— А что сегодня ставят?

— Ничего не ставят. Сегодня там собрание.

— На собраниях такая скука!

— Но это собрание очень важное: там станут обсуждать вопрос о проведении юбилея Андреса Мерихейна, ему скоро пятьдесят лет стукнет.

— Это тот, который написал «Армувере»?

— Тот самый. У него есть еще и другие книги.

— А сам он тоже придет на собрание?

— Наверное, нет, чего ему там делать.

— Я лучше останусь дома, поработаю.

— В воскресенье?

— Как видишь, я живу во грехе.

Мурлыча себе под нос песенку, Тикси принялась упаковывать вещи Лутвея. Она была счастлива, ах как счастлива!

4

Народу набралось — яблоку упасть негде. Если бы сам Мерихейн увидел это сборище, оно, вероятно, сильно позабавило бы его: шутка ли — все эти господа сошлись сюда сегодня лишь ради него, думали лишь о нем. Кого здесь только не было: представители газет и журналов, посланцы учреждений, доверенные лица от различных обществ, старые и молодые, мужчины и дамы, даже из-за границы приехали несколько видных общественных деятелей, — и все это исключительно для того, чтобы решить один-единственный вопрос: какие почести оказать уважаемому прозаику и поэту Андресу Мерихейну в день его пятидесятилетия, как увековечить его имя.

Обсуждение затянулось, слишком много было велеречивых ораторов, — ведь подняться на трибуну хотелось не только мужчинам, но и дамам, — всех их необходимо было выслушать и, что самое трудное, решить, какие из внесенных предложений наиболее дельны и могут быть претворены в жизнь. Председателю собрания то и дело приходилось взывать к совести того или иного оратора, убеждая его по возможности не отклоняться от существа вопроса. Разумеется, он, председатель, прекрасно понимает, что присутствующих тут господ и дам интересует каждая, даже самая незначительная деталь, имеющая хотя бы косвенное отношение к уважаемому юбиляру, но — времени остается мало, поговорить же нужно еще о многом, тем более что мнения выступающих сильно расходятся. Каждый хотел бы видеть свое предложение осуществленным, ибо каждый думает — и, естественно, имеет на это полное право, — что именно он глубже всех постиг самую суть творчества писателя, которого предстоит чествовать, проникся его духом.