Оттенки

— Костюм бросить ты способна, этому я верю, а вот насчет убежать… убежать ты не сможешь.

— Бессовестный!

Воцаряется недолгое молчание. Затем молодой человек опять берется за свое.

— Подойди, сядь на край кровати и шей здесь, я хочу тебя видеть, хочу ощущать подле себя. Все тело словно чужое, во рту противно…

— Так тебе и надо, пей больше.

— У меня такое чувство, будто я сделал что-то гадкое… Если ты сядешь рядом, это пройдет.

Тикси от души расхохоталась.

— Ты смеешься. Неужели ты не замечала, что мне иногда нужна твоя близость?

— Никогда.

— Врешь! Подойди ко мне… прошу тебя, будь добра… Может, ты сердишься на меня за то, что я вчера опять выпил?

— Конечно, сержусь.

— Прости меня! Это Кулно виноват.

— Ах, Кулно?!

— А если я пообещаю в следующий раз не пить, тогда подойдешь?

— Нет, не подойду.

— Ты нехорошая.

— С одним условием.

— Согласен.

— Ты не станешь мешать мне работать.

— Хорошо, не стану.

— Завернешься как следует в одеяло и отодвинешь ноги к стене.

— Согласен.

— Руки тоже спрячешь под одеяло.

— Пусть будет так.

— Из-под одеяла может торчать только голова.

— Только голова.

— Погоди, я закрою дверь на ключ, как бы кто-нибудь не вошел.

— Тикси, ты прелесть!

— Еще одно условие.

— Дверь уже заперта?

— Заперта.

— Значит, больше никаких условий.

— Пусть будет так, но тогда я отопру дверь.

— Хорошо! В таком случае я запрещаю тебе чинить мою одежду.

— Так я тебя и послушалась, — возразила Тикси, заглядывая за ширму, где стояла кровать.

— Ну, это мы посмотрим!

— Одна нога торчит из-под одеяла, сейчас же спрячь!

Молодой человек послушно прячет ногу. Девушка делает два-три шага по направлению к постели.

— Натяни одеяло повыше, до самой шеи, убери руки!

— Неужели нельзя оставить хотя бы одну?

— Нельзя. По крайней мере, опусти рукав у рубашки, посмотри, что у тебя за рука!

— А что?! Ну, немного волосатая.

— Ах, немного? Горилла!

Девушка присела в ногах кровати и вновь принялась за шитье.

— Сядь сюда… поближе.

— Я сижу достаточно близко.

— Еще ближе!

— Такого уговору не было.

— У каждого уговора есть свои отступления. Ты же видишь, я не могу до тебя даже кончиком пальца дотянуться.

— Вот и прекрасно, — отвечает девушка, продолжая шить.

— Нет.

— Да.

— Как же «да», если — нет… Сядь поближе, я хочу тебе что-то сказать.

— Мне и так хорошо слышно.

— Я хочу сказать потихоньку.

— Ну и говори на здоровье.

— Придвинься хоть чуточку ближе… чего ты возле ног… ты же знаешь, какие у меня ноги… еще хуже, чем руки.

— Ничего я не знаю.

— Имей в виду, я повернусь к тебе спиной, если ты не сядешь поближе.

— Вот испугал!

Лутвей поворачивается лицом к стене, девушка придвигается немного ближе к изголовью и произносит:

— Спокойной ночи!

Секунда — и молодой человек вновь перевертывается на другой бок, сгибает свое тело полукругом и заключает в него сидящую на постели Тикси.

— Какое у тебя еще было условие? — спрашивает Лутвей.

— Ответь сначала, что ты собирался мне сказать.

— Нет, сперва скажи свое условие.

— Ты должен ответить первым.

— И не подумаю.

— Я тоже.

— Ну и каприза же ты, — произнес молодой человек, и в его голосе затрепетало желание — так трепещет пыльца цветущей ржи в голубоватом мареве летнего дня.

— Я тебя уколю, — предупредила девушка. Но в ее по-детски игривом тоне зазвучали новые нотки: казалось, это весенний тонкий ледок ломается под копытцем испуганной лани — хрустально звенящие осколки словно бы покалывают немного, но это не причиняет боли, лишь возбуждает.

— Тикси, моя Тикси, — прошептал молодой человек раскаянно, и полукружье его тела сжалось еще сильнее. Правая рука выпросталась из-под одеяла и обвилась вокруг хрупких плеч девушки. Голова приподнялась с подушки, губы потянулись к занятой шитьем ручке. Однако путь им преградила иголка, маленькая, но острая, угрожающе поблескивающая иголка. Губы чуть помедлили, — об этом можно было лишь догадаться, настолько мгновенной и незаметной была задержка, — и припали к руке.

— Боже мой! Ты с ума сошел! — воскликнула девушка. — Тебе больно? Ты укололся? Дай посмотрю!

Тикси нетерпеливо схватила голову молодого человека и сдавила большими пальцами рук его нижнюю губу, на коже выступила капелька крови.

— Бог правду видит, — сказала Тикси. — Так тебе и надо, так и надо! Поделом, поделом! Не нужно было меня трогать! Я же говорила тебе, не вертись, но разве ты слушаешься. Поделом, поделом!

С этими словами девушка покрывала поцелуями губы молодого человека, на которых все вновь и вновь розовым прыщиком проступала капелька крови.

2

— А у тебя кончик носа холодный, — сказал наконец со смехом Лутвей, выбрав мгновение между поцелуями.

— Помолчи! — ответила девушка и опустила голову молодого человека на подушку.

— Знаешь что? Набей-ка мне трубочку, — попросил Лутвей.

— Именно насчет трубочки я и собиралась поставить тебе условие.

— Вот как! Нет, этот номер не пройдет. Все, что угодно, только не это. Разве тебе не ясно: ты не можешь жить без поцелуев, а я — без трубки. Поцелуи расслабляют человека, а…

— Я опять уколю тебя!

— …трубка подтягивает. Ты только представь себе эту идиллию: ты сидишь и шьешь, а я лежу и попыхиваю трубочкой, изогнутый чубук трубки покоится на моей груди… прямо как в каком-нибудь романе, описывающем прелести семейной жизни.

— В комнате полно дыма, приятно воняет пивом, тускло, душно, прямо как в трактире, — подхватывает девушка, подражая тону молодого человека.

— Будь добра, принеси табак, а трубку со стены я уж и сам как-нибудь достану, тогда я скажу, что обещал.