Палачка

Сообщение Первого было, как всегда, лаконичным и принципиальным: мозговому центру РЕПОТы удалось раскрыть реакционный заговор в самом сердце ТАВОРЕ; поскольку Шимса не знает никого из арестованных и те не смогут оказать на него влияния, он направляется в группу следователей ЦЕНКЕРа — так именовался у них центральный бункер. Отпуская Шимсу, Первый поздравил его с получением звания Двадцать Девятого. От прыжка в третий десяток у Шимсы закружилась голова. Это означало, что отныне он будет жить на третьем этаже замка, уже в одноместном номере, хотя и без ванны. Он перебрался туда сразу же, пока Тридцать Первый был в горах: ему не хотелось огорчать друга, которого он так обставил.

Весь следующий год остался в его памяти как бесконечная ночь, превращенная тысячеваттными лампами ЦЕНКЕРа в бесконечный день. На допросах он спрашивал уже не о неведомом Франце Мооре, а об известнейших людях — они и сегодня гремели с трибун как глашатаи революции, — а присмиревшие революционеры, те самые, при одном имени которых еще вчера у реакционеров стыла кровь в жилах, часто начинали давать показания после первой же оплеухи. В том, что вскоре они стали показывать друг на друга как на вражеских агентов, была большая заслуга Шимсы. После их расстрела ТАВОРЕ негласно распустили и полностью заменили РЕПОТой. Он узнал об этом, когда принимал поздравления с седьмым за год повышением: теперь он стал Двадцать Вторым.

В тот вечер по случаю победы устроили банкет. Ели и пили во всех комнатах замка; столы и гирлянды лампочек были даже в ЦЕНКЕРе, опустевшем впервые за долгое время. Шимса в легком приятном подпитии бродил по нарядно убранным комнатам и размышлял, как много переменилось за такое короткое время. РЕПОТА, например, разрослась, как минимум, втрое. Он видел перед собой десятки молодых лиц и читал в них такое же желание добраться до вершины пирамиды, какое когда-то испытал и сам. Он чувствовал непривычную растерянность оттого, что должен теперь защищать высоты, которые сам недавно штурмовал. Он решил было перекусить, но в этот момент перед ним вытянулся по стойке «смирно» паренек с повязкой дежурного на рукаве; детское лицо выдавало напряжение человека, боящегося допустить оплошность.

— Девяносто Первый! — запинаясь, доложил он, робея перед огромной пропастью в шестьдесят девять ступенек. — Разрешите обратиться, Двадцать Второй!

— Вольно, — небрежно сказал Шимса.

— В оленьем салоне, — торопливо продолжал юноша, по-прежнему стоя навытяжку, — вас ожидает… Первый!

Шимса усмехнулся про себя, услышав, с каким священным трепетом юнец произнес этот номер. Но когда он сам, выпятив грудь, вошел в зал, то понял, что его уважение к Первому сегодня было ничуть не меньше, чем двенадцать месяцев назад. В салоне собралась вся семерка руководителей: заместитель Первого — Четвертый, заместитель Второго — Пятый и заместитель Третьего — Шестой, каждый — гроза реакционеров и контрреволюционеров, а также Седьмой, администратор; его прозвали Кляксой и воспринимали всерьез, лишь когда тот со старомодным чемоданчиком обходил комнаты, чтобы, соблюдая конспирацию, выплатить каждому премиальные и денежное довольствие. Но Шимса сейчас видел перед собой одного человека и щелкнул перед ним каблуками.

— Двадцать Второй, — прошептал он согласно инструкции, — прибыл по вашему приказанию, Первый!

— Вольно, — еле слышно произнес Первый.

Он выглядел усталым. Вся атмосфера в зале резко контрастировала с весельем за дверями. Он понял, что здесь решается что-то чрезвычайно важное, и у него учащенно забился пульс: если он сейчас получит ответственное задание, у него появится исключительный шанс попасть в первую двадцатку. Он и мысли не допускал, что не справится.

— Раковые клетки, — начал Первый, — порой оказываются проворнее скальпеля, и скальпелю приходится действовать вдвое быстрее. Мы получили анонимную, но, увы, более чем достоверную информацию о том, что один наш человек — не знаю, можно ли его все еще так называть, — на сегодняшнюю ночь готовил покушение. Это братоубийственное, — продолжал Первый, и в морщинках возле глаз собиралась усталость, — преступление, которое сорвалось лишь благодаря своевременному аресту, свидетельствует о том, что врагу впервые удалось проникнуть и в структуру РЕПОТы. Необходимо не только ликвидировать очаг контрреволюции, но и выяснить, не затронул ли он ближайшее окружение. Наша семерка решила поручить это трудное задание, — добавил Первый, проницательно глядя на Шимсу в упор, — вам.

Когда ошеломленный Шимса вышел, выработанная способность автоматически запоминать любую информацию помогла ему восстановить в памяти остальные пункты приказа: пациента следует допросить в старом подвале, чтобы не нарушить праздничной атмосферы и не нанести ущерба нравственности РЕПОТы; церемониться с ним не следует, ибо надо добиться от него признания, на кого он собирался поднять свою преступную руку и кто эту руку направлял; Шимсе выделят охрану, а его самого переведут на второй этаж, где его ожидают уютная комната и ванна; и наконец, за ходом расследования будут следить в качестве наблюдателей Шестой, Пятый и Четвертый.

О серьезной подготовке этой операции говорило и другое: прямо у дверей зала Шимсе представился главный личхран (личный телохранитель). Гигант, которого он прежде не видел, привел Шимсу прямо в новые апартаменты, куда уже принесли его личные вещи. Он взял чемоданчик с инструментами (хотя в «операционной» имелось нужное оборудование, он привык к своему собственному, как каменщик привыкает к своему мастерку), положил в него чистую рабочую одежду и направился к выходу. От дверей он вернулся и потрогал кровать. Мягкая! Он понял, что здесь, на втором этаже, начинается мир, который революция рано или поздно открывает каждому, и почувствовал гордость, что добился этого раньше других.

Он спустился в подвал. Пациент уже лежал на "операционном столе". (С какой ностальгией вспоминал доцент об этом прекрасном оборудовании много лет спустя, когда его единственным учебным пособием было гинекологическое кресло! Но что вспоминать о прошлогоднем снеге?) А вокруг сидели наблюдатели. Застегивая красный клеенчатый «пытовик», как здесь называли халаты для пыток, он взглянул в лицо пациента, и его рука замерла: это был его единственный друг, бывший сержант Ольда, а позже — Тридцать Первый; но в его глазах читалось уже не лукавство тщеславного актера, а немой укор.

Первым побуждением Шимсы было крикнуть: нет! Это какая-то ошибка! Ведь все, что привело меня к этому столу, я нашел именно здесь, рядом с ним… Да ведь он же мой кровный бра…

В этот момент что-то щелкнуло в его мозгу.

Он повторил слова, которые так часто слышал именно от Тридцать Первого: РЕПОТА — не институт благородных девиц, а боевой отряд, и несколько жизней — вполне приемлемая цена за счастье всего человечества; он подумал о том, сколько закаленнейших бойцов клялись служить революции до последней капли крови, но стоило показаться первой — и они тут же сознавались в своем змеином вероломстве; он вспомнил: этот, с позволения сказать, дружок, который сейчас еще смеет в чем-то его упрекать, при передаче дежурства в горах фактически даже не поздоровался, расценив его отзыв как опалу; он понял, что сладкая жизнь в шикарном отеле довершила моральное разложение: начавшись с измены дружбе, оно привело к измене идеалам. Его охватил гнев. И конечно же, не сразу он вспомнил о том, что за ним следят умудренные опытом глаза командиров, — заметив его колебания, те могли бы принять его за соучастника.

Пальцы застегнули последнюю пуговицу — все произошло так быстро, что со стороны показалось обычной заминкой, — и Шимса вновь был в полном порядке. Малодушный взгляд труса он встретил взглядом, полным презрения. Держись, комедиант — такой вызов можно было прочесть в его глазах, — сейчас ты у меня сам признаешься, что тебя зовут Франц Моор!

Вскоре, однако, он понял: коса нашла на камень. РЕПОТА умела отбирать людей и еще лучше умела их воспитывать. Вдобавок пациент сам хорошо знал весь «репертуар» и в то же время представлял собой материал, с которым здесь прежде никто не работал. Через двадцать четыре часа Шимса с полным основанием мог утверждать: он сделал все, что было в человеческих силах. Даже наблюдатели, нарушая традицию, несколько раз выходили в коридор покурить, чтобы скрыть дурноту. Только теперь ему открылась вся глубина морального падения человека, от работы с которым у него одеревенели пальцы. Допрос с пристрастием неминуемо подводил пациента к мысли, что даже в случае признания у него нет ни малейшей надежды; если же, несмотря на это, он предпочитал новые неприятности мгновенному выстрелу в затылок (любой «личхран» охотно окажет ему такую услугу), то, несомненно, подобное поведение объяснялось лишь желанием спасти того, кто хочет довести их подлое дело до конца, и, видимо, желанием доказать Шимсе, что он дилетант.

После небольшого перерыва (наблюдатели провели его в кошмарном полусне, а врач немного привел пациента в порядок) Шимса мобилизовал все свои силы и опыт. Еще через двадцать четыре часа у пациента не было зубов, волос, ногтей и сосков, но… не было и признания. Назревала катастрофа. Тогда Шимса впервые призвал на помощь фантазию — вскоре с ее помощью он создал двойную «шимку», а позже — самое знаменитое свое изобретение. Схватив в отчаянии щипцы для колки орехов, которые носил с собой только что бросивший курить Шестой, он поднес их к половым органам пациента. До сего момента он не трогал гениталии, словно предчувствуя, что это самое совершенное творение природы будет иметь магическую власть над ним самим. Ситуация была столь критической, что он, атеист, мысленно взмолился: "Боже! Если ты есть, помоги мне!" Не успел он как следует взяться за дело, как случилось чудо. Пациент хрипло вскрикнул, поднял веки без ресниц и беззубым ртом гнусаво, но отчетливо произнес: