Палачка
Шрифт:
— Тфафать… Вофьмой…
После этого он потерял сознание, и Шимса тоже — по сути дела, вместе с ним. Издалека до него доносились восхищенные поздравления, потом он смутно чувствовал, как «личхран» скорее несет, чем ведет его к постели, и погрузился в мягкую тьму. Проснулся он Двадцатым.
Но это было лишь началом его стремительного восхождения. На столе уже ждал Двадцать Восьмой. В отличие от своего неразговорчивого сообщника, чей обморок, несмотря на все старания врача, завершился смертельным исходом, этот страдал словесным поносом. Он обрушил на них поток обещаний, клятв и даже — хоть и казался твердым как кремень — слез; он уверял, что Тридцать Первый хотел ему отомстить, так как недавно проиграл ему в карты всю месячную зарплату. Ольда оказался тем самым кирпичом, который стоит вынуть — и обрушивается все здание: за неполный рабочий день —
Тридцать Седьмого взяли сразу же, два дня выжидали, но Двадцать Восьмой умер, не приходя в сознание. Именно после этого случая Шимса оборудовал «яйцедавку», как он метко окрестил свой инструмент, блокирующим механизмом. В перерыве его вновь принял Первый и повысил до Восемнадцатого; в глазах, которые когда-то на бойне излучали холодную энергию, теперь затаилась печаль. Он сказал, что в сложившейся ситуации не может позволить Шимсе заслуженный отдых, но хочет компенсировать это дополнительным сервисом, ожидающим его в номере. Шимса был тронут ласковой заботой, на которую Первый нашел время даже сейчас. Если государство с детства заменяло Шимсе мать, то теперь он впервые почувствовал и отеческую любовь. В порыве благодарности он проникся поистине сыновним уважением к человеку, ставшему для него опорой, и поклялся себе не разочаровывать его даже в мелочах. Именно тогда в душе Шимсы был запущен часовой механизм бомбы замедленного действия — судьба распорядилась взорвать этот сгусток чувств и привязанностей через двадцать лет… И сделала это Лизинка.
Тем с большей благодарностью думал он о Первом следующей ночью, когда возносился к небесам и проваливался в пропасти, открытые ему восхитительной брюнеточкой, которую он нашел, обнаженную и благоухающую, в своей мягкой постели. Он запомнил ее навсегда — не только из-за самых остроконечных грудей, какие когда-либо встречал, но и потому, что она научила его всем прелестям любви (до сих пор они состояли для него в том, чтобы наскоро совокупиться стоя, когда женская нога по солдатскому способу просовывается под ремень). И когда вечером следующего дня «личхран» пригласил его в зал, ему поначалу даже не хотелось идти работать. Но, прощаясь с ним, она встала по стойке «смирно» — груди, как два копья, — и доложила, что она — Сто Третья, выделенная ему в постоянное пользование в качестве «лиссы» (личной сексуальной службы).
За Тридцать Седьмого он принялся с еще большим энтузиазмом. Тридцать Седьмой сперва твердил одно и то же: дескать, те двое, которые сейчас лежат в морозильной камере, оклеветали его из мести, так как он успешнее них продвигался по службе. Это был крепкий орешек, но и Шимса уже стал другим: со вчерашнего дня он сделал огромный шаг вперед, как ребенок, который учится рисовать, узнав о перспективе. Те двое в морозильной камере доказали ему, что если в революционере просыпается реакционер, то он утрачивает свою исключительность и превращается в самое обыкновенное животное. Эта истина окончательно избавила его от переживаний, испытанных им по вине злополучного Ольды. Он не мешкая преподнес пациенту сюрприз, который Четвертый в рапорте Первому восхищенно назвал "томатным соусом". Тридцать Седьмой в свою очередь тоже преподнес ему сюрприз, сознавшись сразу, как только стальные челюсти прикоснулись к кожице. Он признался, что его завербовали Двадцать Четвертый и Двадцать Третий с целью ликвидации Третьего. Это, естественно, произвело эффект разорвавшейся гранаты.
Благодаря своевременному признанию Тридцать Седьмой во время допроса получил лишь незначительные физические повреждения и смог сразу же выступить свидетелем. Когда на очной ставке те двое, неуклюже пытаясь сослаться на свои боевые заслуги, обвинили его в том, что он-де агент ТАВОРЕ, получивший задание скомпрометировать лучших сынов РЕПОТы, и к тому же мстит им за какую-то девку, которая им дала, а ему нет, Шимса принялся сразу за двоих — тогда-то у него впервые и зародилась идея double-hangman. Достаточно было одному слегка придавить яичко, как оба стали куда более разговорчивыми: они признались, что завербовали Тридцать Седьмого, и на одном дыхании выпалили, что сами были завербованы Пятнадцатым и Четырнадцатым с целью ликвидации
Второго.Конечно же, это прозвучало, как залп шрапнелью; неудивительно, что в подвал спустились лично Третий и Второй: Первый желал полной ясности, поскольку подразделение, работающее в условиях абсолютной секретности, могло существовать лишь при условии абсолютного доверия. Тут уж Шимса не имел права деликатничать, и щипцы для орехов разгулялись вовсю. Именно благодаря им Шимсе удалось раскрыть масштабы и направление грозящей опасности.
На очной ставке Пятнадцатый и Четырнадцатый признались, что их завербовали с целью устранения Первого. По их выкрикам восстановили чудовищный план, тем более изощренный, что. казался неосуществимым: после доклада в салоне предполагалось заколоть Первого кинжалом, а труп зашить в чучело медведя; оставшихся членов «семерки» обвинили бы в похищении и незамедлительно ликвидировали. Командование должно было перейти к руководителям заговора: к Тринадцатому, Двенадцатому, Одиннадцатому, Десятому, Девятому и Восьмому.
Это прозвучало, как взрыв бомбы. Появился сам Первый. В обстановке, близкой к панике, он сохранил способность рассуждать трезво и объективно. Прежде всего он приказал привести всех семерых признавшихся. Возражать никто не осмелился, поэтому принесли даже тех двоих из морозильной камеры. Первый и бровью не повел. Он вызвал их, чтобы они объяснили: какие идеалы, награды или личности вынудили их пренебречь теми идеалами, наградами и личностями, из-за которых они пришли в РЕПОТу? После этого произошло нечто неожиданное. Все, за исключением двух замерзших, стали клясться: они-де от начала до конца выдумали свои признания и обвинения и лишь для того старались перещеголять друг друга в абсурдных измышлениях, чтобы, прежде чем их изувечат или убьют, командир понял, что они стали жертвами дьявольских козней.
Шимса побледнел как полотно. Его, который за свою жизнь убил всего-то десяток-другой телят, фактически назвали садистом, замучившим соратников! Такое заявление было не только оскорбительным, но и опасным в атмосфере подозрительности, когда — он сам смог в этом убедиться — достаточно одного слова, чтобы человека не стало.
Но Первый и на этот раз его не разочаровал. Он сухо заметил, что если бы все исполняли АПАНАС так же, как Семнадцатый — дабы это прозвучало более внушительно, он повысил Шимсу в звании, — то на РЕПОТу никогда не пала бы тень измены. Он заявил, что в этом государстве действует презумпция невиновности и следователь до конца расследования находится под ее охраной. Затем он распорядился взять подследственных под стражу, а сюда подать закуски, после чего будут произведены новые аресты.
Импровизированным столом им послужили два составленных и покрытых чистыми простынями "операционных стола". Спустя много лет Шимса наткнулся в каком-то журнале на репродукцию, напомнившую ему тот вечер: тайная вечеря. Сидя среди чад своих под хирургической лампой, озарявшей его мертвенно-бледным светом, Первый преломлял хлеб и раздавал им. Это были минуты всеобщего умиротворения, хотя не обошлось и без комического эпизода: в разгар пиршества появился в своих смешных очках и с медицинским чемоданчиком Клякса-Седьмой и блеющим голоском попросил их разойтись по комнатам, чтобы получить зарплату, поскольку он должен закрывать ведомость.
— Иди ты в жопу со своей ведомостью! — от души сказал Первый (кроме Шимсы, все здесь были свои), строгим жестом показывая ему, куда сесть. — Мы тут всю лавочку закрываем!
Подвал в последний раз огласился мужским гоготом. И тут же вся РЕПОТА сотряслась до основания. На пороге возникла могучая фигура главного «личхрана», подчинявшегося непосредственно Первому. Его глаза излучали ужас и ярость. Подойдя к столу, он тремя молниеносными ударами свалил на пол Шестого, Пятого и Четвертого. Затем положил перед Первым три листа бумаги.
Сверху лежал подписанный Шестым приказ врачу РЕПОТы незамедлительно сделать прививки кроликам под номерами 37, 24, 23, 15 и 14; шифровка означала, что надо ликвидировать приговоренных с помощью инъекций. Речь шла о всей пятерке главных свидетелей! Следующим лежал приказ Пятого начальнику охраны отправить трубочки с кремом; это означало обеспечить свободный выезд фургона для перевозки трупов в областной крематорий. Самым последним шел еще один приказ, подписанный Четвертым: выпустить кондитеров под номерами 13, 12, 11, 10, 9 и 8. Согласно донесению, очередные подозреваемые в панике бежали, оставив в номерах "пустые бутылки, недокуренные сигары и голых девок".