Пассат

— Разве это не романтично? — восторженно выдохнула Оливия, — Мы все так жалели бедняжку, поскольку никто из членов семейства не хочет больше общаться с ней, даже Чоле, потому что Салме сказала, что, кажется, зря они поддерживали Баргаша и… Но она каждый вечер поднималась на крышу Бейт-эль-Тани, а мистер Руете выходил на свою, и они могли разговаривать, так как дома находятся рядом. Он учил ее говорить по-немецки, они полюбили друг друга, и теперь он хочет жениться на ней. Разве не восхитительно?

— О да, — ответила Кресси, непонятно почему прослезясь.

— Онет! — сказала огорченная Геро. — Как он может жениться на ней? Этого не допустят. Руете должен знать.

— Он, разумеется, знает, она тоже, и поэтому ужасно расстраивается. Им иногда удавалось встречаться… у нас в доме. Но Хьюберт говорит, это очень опасно, и не хочет, чтоб они так рисковали, если станет известно, что они виделись, то, возможно, обоих… Ну, я не думаю, что их убьют, однако…

— Именно это я имела в виду, — сказала Геро. — Оливия, не надо их поощрять.

— О, но я уверена, что-то можно сделать. Любовь найдет выход, — заявила та с сентиментальной уверенностью и оказалась права, так как любовь нашла выход через неделю.

В гавань зашло британское судно, а Салме по случаю мусульманского праздника отправилась со служанками к морю совершить ритуальное омовение. Британские матросы схватили ее вместе с истерично кричавшей служанкой («Господи, как она визжала!» — вспоминал один из матросов в письме домой), втащили на борт, и через несколько минут судно отплыло в Аден, где Салме предстояло встретиться с возлюбленным, выйти за него замуж и принять христианскую веру.

Город воспринял это отнюдь не спокойно.

Антиевропейские настроения достигли такого накала, что белым стало опасно появляться на улице. Толпа возмущенных арабов толклась возле немецкого консульства, выкрикивая оскорбления и требуя мести, встревоженные европейцы благоразумно сидели в домах, запершись и затворив ставни. Но хотя большинство подданных султана считало, что поступок сеиды Салме навлек на правящий дом больше позора, чем поддержка Баргаша, Маджид не нахбдил в душе сил осудить ее.

— Должно быть, в нем все же очень много хорошего, — решила Оливия. — Вот не подозревала. Советники хотели, чтобы он наказал Салме задело Баргаша, но Маджид отказался. А Хьюберт говорит, что эта история гораздо хуже с точки зрения арабов, и все они ужасно возмущаются. Но, кажется, Маджид сам помог Вильгельму покинуть остров и отправил его к Салме в Аден. Он хочет послать ей в Германию приданое, множество драгоценных камней и прочего — хотя этого, конечно, делать не следует, и Хьюберт говорит, что все семейство просто вне себя!

— Очевидно, мы все ошибались в нем, — прошептала Кресси, утирая слезы. — Определенно, раз он способен на такое прощение и благородство.

— Да, конечно, — горячо согласилась Оливия. — И я так рада за бедняжку Салме. Для нее это, наверно, кажется волшебной сказкой… они очень любят друг друга. Подумать только, как для нее это будет замечательно. Жить в уютном, современном европейском доме, в богатой, цивилизованной стране после этого…

Она пренебрежительно повела вокруг рукой, Кресси и тетя Эбби согласно закивали. Но Геро пришло в голову, что, возможно, они ошибаются, и она задумалась, покажется ли Германия такой уж замечательной арабской принцессе, дочери султана Саида, Оманского Льва? Будут ли холодный климат Запада, серые каменные дома, газовые лампы, скользкие улицы и скучная одежда очень привлекательны для девушки, родившейся и выросшей в восточном дворце, окна которого смотрят через благоухающий зеленый сад на море с коралловыми островками и белыми парусами судов? Геро почему-то сомневалась в этом, и ей впервые пришло в голову, что некоторые черты западных городов и западной цивилизации могут показаться восточному глазу такими же безобразными, грубыми и ужасающими, как ей показался Занзибар и некоторые здешние обычаи. На острове ее потрясло очень многое. Но что подумает Салме о захудалых улочках, неотъемлемой части любого европейского или американского города? О грязных трущобах и перенаселенных домах, дешевых барах, борделях и уличных нищих? Неужели сытым черным рабам занзибарских арабов живется намного хуже, чем чахлым детям «свободных» белых, работающих на фабриках и рудниках? И сочтет ли Салме, что мрачный, туманный задымленный рынок в каком-нибудь промышленном городе намного предпочтительней жарким, многолюдным, красочным базарам ее родного острова?

Геро всегда казалось, что любое сравнение жизни на Востоке и Западе окажется в пользу Запада. Однако теперь она смотрела на это с точки зрения девушки, родившейся на Занзибаре и не знающей других стран, которая вскоре сменит яркие шелка и экзотические украшения на скромное платье из толстой, темной шерстяной ткани и сойдет на берег в суетливом промышленном Гамбурге, где доки полны судов, небо затянуто дымом фабричных труб, где наряду ехгазовым светом, оперными театрами и роскошными особняками богачей будут нищета, преступность и пьянство.

— Бедная Салме! — негромко сказала Геро. — Надеюсь, что она не будет очень тосковать по дому, что муж будет добр к ней и возместит все, чем она пожертвовала ради него.

— Пожертвовала? — в изумлении воскликнула Оливия. — По-моему, она не принесла никакой жертвы. Наоборот, много выиграла, бежав с этим славным юным немцем. Думаю, в Германии это вызовет большое волнение, потому что Салме принцесса, и она будет очень рада бегству с этого ужасного, жалкого, ничтожного островка. Я сама подумываю уехать отсюда, хотя когда-то он казался мне очаровательным и романтичным… правда, чрезмерно грязным. И вонючим. Потом, этим людям невозможно доверять. Мятежи, беспорядки и все такое прочее. Признаюсь, я буду рада уехать.

— Но теперь это позади, всё утихло, — утешающе сказала тетя Эбби.

— До появления пиратов, — скривилась Оливия.

— О Господи! — воскликнула тетя Эбби, лицо ее побледнело, пухлые плечи задрожали от страха. — Я совершенно забыла об этих хищниках! Да, видимо, они скоро появятся. А может, и не приплывут в этом году. По крайней мере, они никогда не причиняют вреда нам, так ведь? Хотя, конечно, ведут себя отвратительно с бедными горожанами. Но в первый год нашего пребывания здесь султан выплатил им крупную сумму денег, чтобы они уплыли. Многие, кажется, считают, что этого не стоило делать, однако лично я нахожу, что он поступил очень разумно.

— Может, он снова откупится от них, — с надеждой сказала Оливия. — Раньше я считала это очень малодушным с его стороны, однако теперь… После скандала из-за Салме — а до того из-за Баргаша, не имея возможности два дня высунуть нос по причине антиевропейских настроений, начинаешь думать, что если покой можно купить за деньги, то это, как выражается Хьюберт, «удачная покупка». Или с моей стороны это очень трусливо?

Нисколько, милочка, — пылко ответила тетя Эбби. — С этим, я уверена, согласится любая разумная женщина, и будем надеяться, что Его Величество откупится от этих отвратительных созданий. Если, конечно, они появятся.

«Никакого «если» не может быть», — подумала Геро с легкой беспокойной дрожью. Весть о том, что пираты приближаются, должно быть, уже достигла Занзибара.

В то утро они с Клейтоном, пользуясь перерывом в дождях, поехали на верховую прогулку и миновали толпы встревоженных людей, покидающих город. Детей, самых ценных рабов, а подчас жен и наложниц индусов-торговцев и богатых арабов уводили в надежные укрытия посреди острова.

Геро наблюдала этот панический исход с каким-то презрением. Несмотря на все, что она слышала о пиратах и их нравах, ей казалось совершенно нелепым, что султан и его подданные робко мирятся с этими ежегодными набегами, словно с явлениями природы вроде жары и дождей, которые никто не в силах предотвратить. В конце концов, сейчас девятнадцатый век, и пора положить конец такой средневековой дикости, как пиратство! Нужно лишь немного твердости и решительности. Но признаков того или другого не наблюдалось у этих торопливых, испуганных людей, ищущих спасения в глубине острова, и было совершенно ясно, что у них нет намерения дать отпор пиратам.