Пассат
Шрифт:
Ее тетя говорила:
— …А что касается озлобления против консульств, полковник Эдвардс только вчера заверил меня, что опасности антибелых выступлений уже нет, и мы опять можем ходить по улицам совершенно спокойно. Да что там, Клей взял сегодня утром Геро на верховую прогулку, а он ни за что не пошел бы на это, существуй хоть малейшая опасность. Мистер Холлис всегда говорит, что эти люди-совсем как дети; разволнуются, выйдут из себя, а потом все проходит, и снова они добродушные, веселые, будто ничего не случилось. И, конечно же, он прав. Это ввдно совершенно ясно.
Тетя Эбби, видимо, очень утешалась этим мудрым наблюдением, но Геро не могла припомнить ничего детского в грубых, хищных лицах арабских моряков, которых видела утром на улицах.
Месяц-другой назад такая мысль не пришла бы в голову Геро; или была б с негодованием отвергнута, как эгоистичная и бессердечная. Но апатия, в которой она винила климат, видимо, исподволь подрывала ее способность к негодованию. Девушка с удивлением обнаружила, что не особенно беспокоится о подданных султана, численностью они намного превосходят пиратов и должны иметь достаточно смелости, чтобы не мириться с такой ерундой. Гораздо больше ее волновала судьба дочери бесчестного капитана Фроста, Амры, хотя с какой стати ей беспокоиться из-за этого ребенка, объяснить бы она не смогла.
Фаттума рассказала какую-то путаную историю о внезапной смерти Зоры при подозрительных обстоятельствах, а Геро знала, что «Фурии» в порту нет. Это была не ее забота, все инстинкты побуждали ее не иметь больше ничего общего с тем домом и его обитателями. Но почему-то она не могла выбросить из головы мысль об одиноком ребенке. Мать умерла, отец в плавании, смотреть за девочкой некому, кроме слуг. Эта ситуация казалась ей трагичной, и, хотя она и знала, что Клей ни за что не позволил бы этого, нанесла в Дом с дельфинами еще один визит.
Геро слегка мучила совесть, ей не хотелось иметь секреты от Клея. Но, по крайней мере, она успокоилась, убедилась, что о ребенке заботятся хорошо и визита больше не повторяла. Амра встретила ее восторженно, но слуги были подчеркнуто необщительны и делали вид, что не понимают, когда она спрашивала о смерти Зоры. Геро надеялась, что она умерла не от заразной болезни, тогда Амру нужно было бы немедленно забрать оттуда, да и она сама могла бы заразить всех в тетином доме. Но Фаттума заверила ее, что то был несчастный случай. И все же, думала Геро, кто-то должен взять на себя надзор за девочкой, и очень жаль…
— Геро, ты не слушаешь! — с насмешливой суровостью сказала Оливия. — Мы говорим о твоем подвенечном платье!
— Прошу прощения, — торопливо сказала Геро, внезапно осознав, что пираты забыты ради более занимательного разговора о модах.
В течение двадцати минут она всеми силами проявляла должный интерес к жемчужным гроздям и расширяющимся книзу рукавам, но сознавала с чувством вины, что покрой и стиль ее подвенечного платья, и то, какой цвет больше подойдет Кресси и Оливии как подружкам на свадьбе, интересует остальных гораздо больше, чем ее, хотя понимала, что должна увлечься этим разговором. То, что она испытывала лишь рассеянное равнодушие и считала, что ни малейшего значения не имеет, будет ли платье муслиновым или шелковым, что она предпочтет — фату или шляпку, вовсе не значит, поспешила она заверить себя, что ей не хочется выходить замуж за Клея. Конечно же, конечно! Но пройдет еще много времени — дни, редели, месяцы — пока прекратятся «долгие дожди» и жара, пока настанет время ее свадьбы, и задумываться о ней еще не стоило. Сейчас достаточно откинуться назад и расслабиться, радоваться привязанности Клея и сносить жару.
Последнее иногда давалось с трудом; ну, а что до Клея, решила Геро, то лучшего мужа выбрать она не могла, он всегда был внимательным, любезным, но, как с облегчением она обнаружила, не считал, что помолвка позволяет ему нескромные выражения привязанности. Она знала, что не смогла бы вывести поцелуев и объятий как само собой разумеющихся, да и вообще, она всегда инстинктивно
уклонялась от подобных демонстраций. Ее утешало и успокаивало, что будущий муж разделяет ее взгляды и не принадлежит к тем романтичным джентльменам, так часто встречающимся под обложкой романов, которые вечно прижимают возлюбленных к своей мужественной груди и душат страстными поцелуями.Случайные поцелуи Клея отдавали больше привязанностью и почтением, чем страстью, и он вежливо запечатлевал их на ее руке или щеке, а не на губах. Это предвещало в будущем их совместное счастье. Геро радовалась, что она и Клейтон благоразумны, хладнокровны, предусмотрительны, и это самое главное для них. Не то, что бедная дурочка Кресси, оказавшаяся печальным примером неразумности позволять чувству возобладать над здравым смыслом!
Кресси, очевидно, сдуру влюбилась в Дэниэла Ларримора, не подумав, что когда первый пыл увлечения пройдет, она непременно обнаружит, что у английского моряка очень мало с ней общего, что он вряд ли сможет предложить ей что-то, кроме неустроенной, неуютной жизни, полной расставаний и временных пристанищ в иностранных портах. Геро искренно жалела свою юную кузину, но глядя на нее, слушая болтовню Оливии, невольно радовалась, что ее увлечение не привело к браку. И что было б замечательно, если б «Нарцисс» не возвращался, пока все Холлисы не уедут!
Она не могла знать, что меньше, чем через сутки отдала бы многое, лишь бы увидеть «Нарцисс» на якоре в гавани и Дэна Ларримора идущим по городу со своими матросами. Потому что на рассвете появились дау. Темные суда с высокими носами мало отличались от тех, что плавали вдоль побережья Африки за семь веков до Рождества Христова, возили рабов, слоновую кость и эолото из легендарной страны Офир.
Они налетели на остров, паруса их выгибались, будто полумесяц — эмблема Ислама, свирепые команды били в барабаны и размахивали зелеными знаменами Веры, менее древней, чем их суда. Они пронеслись по ветру, словно громадная стая стервятников, неудержимых, хищных, безжалостных, жадных до плоти. Заполнили гавань качающимся лесом мачт, а улицы чванливыми людьми с орлиными носами. Пираты угрожающе размахивали саблями и хранили в складках поясов острые кинжалы.
— Они не причинят нам вреда, — сказал Натаниэл Холлис, повторив слова жены, произнесенные накануне. — Они не решатся задевать белых.
Однако на сей раз он ошибся. Они решились.
— Не понимаю, — кипел от злости полковник Эдвардс, зайдя к своему американскому коллеге два дня спустя. — Это беспрецедентно. Возмутительно! Двух моих слуг избили, на нескольких европейцев набросились среди бела дня на улицах. Не представляю, что нашло на этих мерзавцев, и думаю, нам всем нужно сидеть дома, пока ситуация не будет взята под контроль. Я заявил Его Величеству самый решительный протест и потребовал стражей-белуджей для охраны консульства. Предлагаю вам сделать то же самое.
— Нет, — твердо заявил мистер Холлис. — Я не хочу напрашиваться на неприятности и, простите, считаю, что стража у дверей будет воспринята как признание, что я боюсь нападения — а я не боюсь. Они с нами не ссорились, — и я не хочу создавать впечатление, будто ссора имела место!
Жесткое лицо полковника негодующе побагровело. Эту тираду он воспринял как вежливо сформулированное сомнение в его смелости, с трудом сдержался и, холодно заметив, что пословица «Береженого Бог бережет» справедлива, вернулся в свое консульство.
Полковник всегда смотрел на ежегодное появление пиратских орд как на возвратную болезнь, столь же удручающую и подчас роковую для подданных султана, как чума. И хотя оно неизменно коробило и возмущало его, он стал принимать его как неизбежное зло, покончить с которым могут лишь время и продвижение цивилизации. Но теперь он жалел, что не потребовал, чтобы «Нарцисс» или другой военный корабль находился поблизости, так как в этом году поведение головорезов, струящихся толпами из темных судов с наклонными мачтами и заливающих все улицы и переулки, зловеще изменилось.