Паутина

Заслуживаем?

А чего заслужила я?

Смерть отца и понимание того, что без него я – никто. А цена моего успеха всего лишь несколько букв на свидетельстве о рождении. Мамы, которая сломалась, как испорченная игрушка от первой серьезной боли. Друзей. Друзей, которых любила с детства, но которые легко променяли меня на…. На что? Я даже не знала на что именно променяла меня Дашка. На насильника? На маньяка?

Лица я не видела – напомнила себе.

Что заслужила я?

А ничего. Вообще ничего.

Разве чтоего.О да. Видимо толькоегоя и заслужила. Ведьондаже не покалечил меня, не сломал так, как мог бы, не оставил на теле следов, которые нельзя было бы скрыть. Онберёгменя. Как дорогую вещь, как любимую игрушку, которой ещё предстояло послужить. Ему было важно, чтобы я осталасьцелой.

Интересно, он наблюдал за мной после? Стоял где-то в темноте, следил за каждым шагом, ждал, чтобы убедиться, что я дошла до дома, что не сдохла в подворотне? Может, это было частью игры — дать мне уйти, но оставить свое клеймо в голове и на шее?

– О, нет, нет, нет, - тут же заволновалась Наталья, подхватывая мою отяжелевшую голову, заставляя поднять лицо и посмотреть ей в глаза. – Слушай меня, Лиана. Только мой голос, только мои слова. Вот так, девочка.
– Её пальцы мягко скользнули по моей шее, к основанию головы, задевая чувствительные точки. Уверенные, сильные движения — не грубые, но наполненные силой и теплом. Там, где прошлись её руки, напрягшиеся мышцы начали расслабляться, дыхание стало глубже, а в голове будто появилось немного больше пространства.

– Хорошо, - улыбнулась она, убирая руку с шеи, убедившись, что я снова пришла в себя. – Хорошо, дорогая. Вот видишь, мы с тобой пережили еще один момент. Потом еще один и еще один. Помни, ты не одна, а хороших людей больше чем плохих. Намного больше.

– Я…. – мой голос дрогнул, - я …. Ваш сын, он… я не знаю, что ему сказать…. Я не хочу….

– Не хочешь, чтобы он знал, да? – вздохнула Наталья. – Милая, это естественное чувство. Он – мужчина, а тебе досталось не мало. Но он уже все знает. Это он вынес тебя из ванной, он не мог просто оставить тебя там. Он среагировал быстро. Как врач. Как человек, который привык спасать. А думаешь… - она вздохнула, - врач не поймет, что произошло с окровавленной девушкой?

Я сжалась в комок.

– Он все понимает, дорогая. Поэтому и не приезжал, не хотел тебя тревожить. Но дел накопилось слишком много. Формальностей. Мелочей, которые требуют решений. Не волнуйся, он все подготовил, тебе нужно будет лишь заверить его решения. Понимаешь?

– Да, - кивнула я, ощущая облегчение от того, что не придется снова принимать решений самой.

– Вот и хорошо, - Наталья поднялась на ноги и поправила элегантную блузку. – Отдыхай, Лиана. Вечер придется многое обсудить.

Она направилась к выходу из комнаты, но на пороге остановилась.

– Лиана…. – она чуть поколебалась. – Тебе звонила Даша. Не на твой телефон – он пропал. На телефон твоей мамы… Думаю, она беспокоится о тебе…

Я почувствовала, как губы сами собой скривились в горькой, злой усмешке. Почти гримаса. Почти оскал.

Даша.

Я даже не знала, что бесило больше — её попытка выйти на связь или то, что часть меня всё ещё ждала объяснений. Всё ещё хотела услышать её голос и спросить:За что? Почему?

Но я ничего не сказала.

Просто молча кивнула, глядя в окно, где улицы уже начали окутывать сумерки.

17

Максимилиан приехал около восьми вечера. Наталья, уже освоившаяся на нашей кухне, не стала устраивать формальностей, а просто накрыла маленький столик в отцовском кабинете, где я полу сидела, полу лежала на своем диванчике. Ничего лишнего, ничего сложного: сэндвичи, горячий чай с мятой, немного печенья, которое она испекла днём. Всё было просто, ненавязчиво, но продуманно — ровно столько, чтобы никто не чувствовал себя обязанным есть, но и чтобы никто не остался голодным.

Макс появился в дверях кабинета, высокий, сдержанный, с неизменной внимательной серьёзностью на лице. Он выглядел уставшим, но собранным, как человек, привыкший быть опорой для других, даже если самому нелегко.

Я чувствовала его присутствие, ещё до того как подняла голову.

– Лиана, - он спокойно сел на кресло напротив, не пытаясь подойти близко. Напротив, выбрал за столиком максимально удаленное от меня место.

Я кивнула, с трудом поднимаясь, усаживаясь ровнее. Внутри меня всё сжалось, но я держала себя в руках.

— Привет, — ответила, пытаясь говорить спокойно.

Он не стал тянуть с формальностями, не спрашивал, как я себя чувствую — видимо, понимал, что это глупый вопрос. Вместо этого, просто взял чашку чая и медленно, без спешки, сделал глоток.

– Прости, устал, - едва заметно улыбнулся, протягивая руку к тарелке с едой. И тут я поняла, что не только устал, но и голоден. Такая простая деталь, такая обыденная, такая…. Бытовая.

Он не торопился, ел спокойно, без суеты, словно давая себе время прийти в себя и, возможно, давая мне возможность немного расслабиться. Я смотрела, как он приканчивает ещё пару сэндвичей, и вдруг уловила лёгкую, почти невидимую улыбку Натальи. Она смотрела на сына с тем самым взглядом, каким матери смотрят на своих детей, даже если те уже давно взрослые. В её глазах читалась гордость, любовь, нежность.

Мне есть не хотелось, но машинально я тоже взяла сэндвич. Откусила небольшой кусочек, даже не задумываясь о вкусе. Только через мгновение поняла — впервые за всё это время ем, не чувствуя привычной, тошнотворной волны в животе. Может быть, желудок просто привык к голоду. А может… может, мне действительно стало немного легче.

Я подняла взгляд и встретилась с его глазами. Глубокий синий цвет, в полумраке кабинета казавшийся ещё темнее, изучал меня спокойно, без давления, но с вниманием.

И снова эта улыбка. Не широкая, лёгкая, едва заметная, но от неё уголки его глаз морщились, и тонкие лучики складок расходились к вискам.

Именно тогда поняла — он несколько старше, чем я думала.

– Лиана, - бархатистый голос одновременно был и спокойным, и чуть отстраненным, но не оставлял равнодушной. – Извини за вторжение, но накопились вопросы.

– Мама? – спросила я , - как она?

Максимилиан вздохнул, его взгляд оставался профессионально спокойным, но я заметила в нём едва уловимую тень сочувствия.