Паутина

Знал бы он, что у Гоши такая компания, ни за что не зашел бы к нему с Зойкой! А теперь отступать некуда — от Гоши не уйдешь сразу. Иван заглянул сюда на минуту, Гоша обещал показать партию нового товара, но сейчас о деле уже не могло идти и речи.

— Не переживай, мужик, — огрел Ивана по спине со всего маха рукой Тасо, сидевший рядом с Иваном, — не убудет, тебе тоже хватит.

Иван резко передернул плечами, как бы сбрасывая с себя эти слова и их смысл.

— Пошел ты к черту!

Взгляд Ивана с ненавистью вонзился в расплывшееся в пьяной немочи лицо Тасо — мелкого спекулянта с городского рынка.

— Но-но! — невнятно пробормотал Тасо и попытался встать. — Про чертей ни слова! — вдруг выкрикнул он и захохотал, начисто позабыв о своих агрессивных намерениях.

Остальные тоже захохотали. Смех этот словно вышиб из Ивана всю злость. А может, Иван уже сам опьянел до того, что море ему казалось по колено…

Ближе к вечеру дверь в комнату широко распахнулась, и на. пороге выросли две мужские фигуры. Пьяное застолье здесь уже давно угасло, участники его лежали на диване, на полу в самых неожиданных позах.

Один из вошедших длинно выругался, потянул косом воздух, пропитанный тяжелыми запахами, и скорчил гримасу отвращения.

— Так могут вонять только живые люди, — подытожил он свои осязательные впечатления. — Ну и скоты же!

Он включил свет и повернулся к своему спутнику — широкоплечему среднего роста мужчине с коротко подстриженными прямоугольными черными усами на смуглом, слегка побитом оспой лице.

— Будем приводить их в чувство, — весело ответил тот, окидывая комнату быстрым, прицельным взглядом.

— А это кто? — ткнул первый мужчина указательным пальцем в сторону Зойки.

Она лежала на диване. Пьяное лицо ее, измазанное стертой с губ помадой и обсыпанное точечками туши с ресниц, даже сейчас было достаточно привлекательным.

— Зойка-Чума — королева нашей малины. Приблудилась к нам вместе с «жучком» с толчка Иваном. Красивая, стерва, но совсем без тормозов.

— Ага, — неопределенно ответил Ягуар — это был он, и шагнул к столу.

— Давай, Жорж, и мы вдарим по стопешнику за их здоровье, — повел он рукой по комнате. — Только дай чистые стаканы.

Жорж подхватил со стола несколько стаканов, метнулся в прихожую. Павел сел на краешек дивана. Взгляд его невольно обратился к Зойке, особенно к той ее части, которую приоткрывала задравшаяся юбка. Но когда Жорж появился у стола, Павел уже демонстрировал свое полное безразличие к королеве малины.

Выпили по полному стакану водки, хорошо закусили, повторили еще по одному. Жорж попытался было разбудить Зойку, но не смог.

— Я выйду, ты не стесняйся. Сам знаю, как это бывает, — сказал он Ягуару.

— Выйди, — сквозь зубы процедил Павел.

И даже в этом одном слове, сказанном не очень внятно, предельно оголенно прозвучало плотское нетерпение Павла.

Жорж несколько минут постоял во дворе, перекурил. Неожиданная встреча с Купцом — под такой кличкой он знал Павла раньше, взволновала Жоржа. И то, что Купец запретил Жоржу называть себя этим именем, видимо, имело причины. Ну что же — хочет он быть Павлом, пусть будет Павлом. Зато теперь начнется настоящее дело. Купец не любит мелочиться, и у него неплохие планы.

Когда Жорж вернулся в комнату, Павел так же сидел у стола, только Зойка уже не валялась на диване, а тоже сидела, отвалившись на спинку дивана, еще осоловелая, но одетая, прибранная. Взгляд ее не отрывался от Ягуара.

— Скажешь им, — неопределенно мотнул головой Павел, обращаясь к Жоржу, — чтобы к этой марухе больше и пальцем никто не прикасался. Объясни им, что это значит.

— Хорошо. Давай еще трахнем. Ты здесь хозяин.

— И мне тоже, — невнятно бормотнула Зойка.

— Тебе пока хватит, — мягко сказал Ягуар.

— Ну и ладно, — легко согласилась она и сомкнула глаза, уже будучи не в силах бодрствовать.

— Это вся твоя кодла?

— Что ты? — открещиваясь от подобного предложения, махнул рукой Жорж. — Мелочь: спекулянт мелкий, «жучок» с толчка, шлюхи записные. Этот, — показал он пальцем на Ивана, лежавшего на полу рядом со стулом, Иван — «жучок» с толчка, этот, — кивок в сторону Тасо, — спекулянт с базара.

Третьего мужчину, ничком лежавшего под столом, Жорж представил, как Будзи — сутенера, ханыгу и забулдыгу, организатора всех попоек на малине.

— Ну, а хозяин хазы, я уже говорил тебе о нем — Гоша — мясник, — завершая свою дипломатическую миссию, усмехнулся Жорж. — Шалашовок, думаю, представлять не надо, у них все на виду: Любка, Венерка и Сонька. Самый серьезный здесь Гоша, остальные легкие, как пух, подунь и…

— Не скажи, раздумчиво уронил Павел, — не скажи. Каждого из них можно использовать в наших делах. Если бы я знал, что здесь такая компания, не пошел бы с тобой. Чуть не влипли, хорошо, что все они в лежку пьяные.

— Я тоже не знал, — виновато отозвался Жорж. — И чего они выдумали сегодня? Провернули, наверное, хорошее дело и решили повеселиться.

— Пошли отсюда, — поднялся Павел. — Эта хавира не подходит. Людная улица и центр рядом. Куда-нибудь поближе к окраине.

— Есть такая! — обрадовался Жорж, — верное намертво место. Бабка там — бывшая перекупщица, живет, чем поможем. Легавые давно уже забыли о ней. Подходит? — Жорж искательно заглянул в лицо Павлу.

— Надо посмотреть. Если эти знают о ней…

— Откуда? С бабкой дела не имеют. Что, я идиот, чтобы засвечиваться такой швали. Гоша, правда, знает, но это верняк.

— Ладно, — поднялся Павел. — Пошли к твоей бабке.

На улице Павел чуть надвинул на глаза свою летнюю шляпу. Одет он был в легкий светлосерый костюм, свежую кремового. цвета рубашку. Галстук и элегантные остроносые туфли темно-коричневого цвета довершали его туалет. Со стороны Павел очень даже походил на преуспевающего интеллигента, вполне осознающего свою значимость для общества. Походка его была твердой, осанка горделиво уверенной. Жорж в своей помятой рубашке и в брюках из распространенной тогда дешевой ткани и с авоськой в руках выглядел рядом с Павлом человеком случайным. Ягуар почувствовал это, когда поймал на себе изучающие взгляды парней, кучковавшихся на углу улиц Армянской и Камбилеевской. Конечно, глупо было появляться на Осетинской слободке в таком фраерском костюме да еще при шляпе. Опять Павла подвела его слабость к пижонству: он всегда любил пофорсить.