Паутина

От веселья компании не осталось и следа. Видимо, всем им пришла логичная в такой ситуации мысль: чем тяжелее преступление, тем настойчивее поиски милиции преступников и тем беспощаднее расплата. Ягуар уже очень жалел, что своей неосторожной, опасливой репликой вызвал весь этот дурной разговор, который вновь разбудил в нем давнего врага — тревогу. Как, оказывается, легко швырнуть себя и этих людей в объятия страха.

— Эх вы, воры в законе, властелины мира, — с презрением заговорил Павел, деловито разливая водку. — Как легко завести вас страхом. Только вспомнили о лягавых и забыли, кто вы. Кого вы боитесь? Кто из вас оставил свои следы и где? Ты, — ткнул он пальцем грудь Рыбы. — Или ты? — глянул в лицо Гоши. — Пока они докопаются до нас, наш след уже простынет.

Павел спокойно опустошил свой фужер, хлебнул пива из горлышка бутылки.

— И верно, — обрадованно согласился с ним Рыба. — Чего запаниковали, дураки?

— Кто паниковал? — спросил Хорек. — С чего ты взял? Это ты заскулил сразу, как щенок. Лягавые, косяками, весь город подняли, — передразнил он Рыбу.

— Но, но, — угрожающе подался к Хорьку Рыба. — Выбирай выражение, сморчок вонючий, грызун. Сам заверещал, как заяц.

— Кто, я? — сорвался с места Хорек. — Да я тебе моргала проткну, белоглазая образина!

Хорек схватил металлический заостренный шампур и в самом деле выколол бы глаз Рыбе, если бы Гоша не успел отбить шампур кверху. Он привстал и отвесил Хорьку такой смачный удар по шее, что тот утробно гукнул и повалился под стол. В руках у Гоши неизвестно откуда появился нож.

— Порежу всех, — тяжело сказал он, обводя стол полубезумными глазами.

Рыба попятился к двери. Лицо его было бледным, в белых глазах стыл страх.

— Садись! буднично уронил Павел, обращаясь к Рыбе. — А ты положи нож и прекрати драться, — скосил он глаза на Гошу.

Тот, будто подчиняясь гипнозу, положил на стол нож и потянулся к рюмке с водкой. Глаза Гоши стали обретать осмысленное выражение. Он что-то буркнул и одним глотком опорожнил рюмку.

Под столом послышался кашель, потом стон. Гоша, не глядя, сунул под стол руку и вытащил оттуда за шиворот Хорька. Василий тоже уже опомнился. Не поднимая глаз, сел на свое место.

— Вы что, свихнулись? — снова заговорил Павел. — Чтоб этого свинства больше не было. Даю вам слово… — Лицо Ягуара словно окаменело неподвижным выражением угрозы.

— Даю вам слово, — повторил он. — Если при мне кто-нибудь из вас поднимет друг на друга руку, застрелю из этой вот пушки. — Он выставил вперед ладонь, на которой лежал наган. — Учтите, я слов на ветер не бросаю. Давайте лучше еще выпьем да споем чего-нибудь наше, родное. Да, Василий?

Павел почти с нежностью посмотрел на Хорька.

— Нам надо держаться друг за друга, иначе всем хана. Запомните это.

Павел обнял за плечи сидевшего рядом с ним Жоржа и тихо затянул блатную лагерную песню о маме, лежащей в сырой земле, и бедном ее сыне, который скитается среди людей, не зная ни материнской теплоты, ни ласки, ни покоя… Остальные подхватили песню, лица их разгладились, потеплели, а на глазах Хорька даже блеснула слеза.

Василий вспомнил бесконечно далекое ныне от него родное село на Волге, мать, отца, свое детство и даже Семена Долгова. Где он теперь — Сова бескрылая, на каком древе свил себе гнездо? Может, и правильно он сделал, что пошел тогда против Ягуара, скостил себе четыре года и сейчас, наверное, живет припеваючи с женой, детишками, с честной работой, получками, авансами, с соседями… Не шмыгает из одной норы в другую, и то только в темень. И спит спокойно. Встретиться бы с ним, сволочью пернатою, да заложить ментам, да выложить лягашам всю его подноготную, вывернуть бы наизнанку эту паскудину совиную, чтобы жизнь стала для него раскаленной сковородой! Недобиток воровской! Резкая перемена в мыслях и настроении мгновенно высушила слезы умиления на глазах Хорька, обнажив в них выражение злобной мстительности. Если бы он спросил себя сам, при чем здесь, собственно, Долгов, чем он виноват перед ним, Хорьком, за его загубленную жизнь, Василий удивился бы. Как при чем? Почему Сова должен где-то жить, как человек, а он, Хорек, метаться, как бешеная собака, под мушкой ментовского нагана? Чем эта трусливая тварь заслужила спокойную жизнь?! Или у Совы не такая же злая, как у него, Хорька, биография, или он не дезертировал из армии, не соучастник убийства старика там, в горах? Сова тоже не имеет никакого права на спокойную человеческую жизнь, он тоже должен, скотина совиная, умирать от страха при одной только мысли о расплате!

Хорек так увлекся своей гневной филиппикой в адрес бывшего своего напарника, что перестал петь и понимать, что происходит за столом. Видимо, Ягуар заметил по лицу Хорька работу его мысли, насмешливо кивнул в сторону Василия.

— О чем мыслишь, Вася? — беззаботно спросил он. — Лучше пой с нами, будет веселее.

Хорек испуганно вздрогнул, будто его поймали за руку, попытался улыбнуться, но отвечать ему не пришлось. Рыба о чем-то спросил у Павла, тот ответил ему и забыл про Хорька.

А Василий переключил свое внимание уже на собутыльников. Мысли его продолжали складываться в той же критическо-озлобленной тональности. Он смотрел на всех глазами судьи, интуитивно стараясь найти в них такие качества, которые возвысили бы его самого в собственных глазах.

С Гошей все было ясно: в соседстве с этим «мясником» Хорек мог считать себя святым. Жоржа он знал плохо, Ягуар о нем ничего не рассказывал, но Василий догадывался, что они давние приятели и что Жорж и раньше был при Павле мальчиком на побегушках, остается им и сейчас. Рядом с Жоржем Хорек чувствовал себя равным, и это его унижало, напоминая, что и он шестерил, прислуживал Ягуару в лагере.

Хорек был уже не рад, что пустился в столь сомнительное предприятие. Настроение его совсем было испортилось, когда к нему пришла спасительная мысль. Все-таки ни один хмырь из этой кодлы не может сравниться с ним по своему авторитету у Ягуара, потому что все они быдло, только уголовники, в прошлом которых нет ни дезертирства из армии, ни вооруженной схватки с чекистами, ни военного трибунала, ни десятилетнего срока «за политику», ни лагеря особого режима, ни тем более побега и прибитого чекиста-лейтенанта. Нет, все они не стоят рядом с этими делами и ломаного гроша. Быдло уголовное, ханыги необразованные, дураки затемненные, пичужки ничтожные — куда им с такими биографиями в первый ряд!?

Хорек приосанился, обретя столь бесспорное доказательство своего превосходства над всей остальной кодлой, за исключением, конечно, Ягуара. Он для Хорька был недостижимой величиной. Вспомнилось: вчера на деле все относились к нему, Хорьку, с почтением, как к полномочному представителю Ягуара. Да если разобраться, то здесь он первый раз в жизни занимался чистой уголовщиной, а до того была сплошная политика, если не считать лагерной мелочи: кого-то там придушили, прирезали, прибили, слава богу, не до смерти… Хотя и вчерашнее дело тоже было с политикой. Ягуар что-то нес про террор, возмездие, какие-то санкции, напутствуя их. Темный все-таки человек, этот Ягуар. Павел перехватил брошенный в его сторону взгляд Василия, подмигнул, приглашая Хорька включиться в песню. Они пели уже другую, раскачиваясь в такт ее неторопкому раздумчивому ритму.

Василий поддался общему настроению, подхватил сначала мелодию, а потом, поймав смысл очередного куплета, и слова.

Загляни сейчас сюда человек, совершенно незнакомый с песенным фольклором блатного мира, он, быть может, подумал бы, что здесь собрались члены какой-то удивительной религиозной секты, чтобы отпевать своих покойников. «Смерть», «могила», «мать-сырая земля», «прощение», «возмездие» — эти и другие близкие им по смыслу слова были самыми употребительными в заунывных песнях блатного застолья. Правда, наблюдателя могли бы несколько смутить слова «лягавые», «менты», «судьи», «прокуроры», «решетки» и им подобные. Наверняка удивили бы его лица поющих: плаксивые и жалкие в своей откровенной сентиментальности. Но объясни ему в эту минуту кто-нибудь, кого он видит, слушает и какими тяжкими преступлениями против всего человеческого замараны их руки, он содрогнулся бы: до того алогичным показался бы ему человеческий облик этих существ. Но позже, поразмыслив, он все-таки объяснил бы себе происшедшую в них метаморфозу так: никому из людей все человеческое не чуждо, поэтому даже отпетые бандиты, не знающие, что такое жалость и доброта, крайне враждебные обществу, из которого они уже выпали, выражают сейчас в своих песнях тоску по материнской ласке и заботе, настоящим привязанностям, по искренней, чистой любви, семейному уюту, великодушию и благородству. Впрочем, и в этом случае наблюдатель, наверное, ошибся бы, потому что суть ситуации сводилась к куда более простым причинам.