Пенальти

— В этой истории я доверяю только вам. Если бы вы сказали: «Я бросаю этим заниматься», то я продолжала бы одна.

Он смотрел на нее, и сердце его учащенно билось.

— Тогда мы будем вместе и в радости, и в беде.

Луч солнца вспыхнул в ее карих глазах. Она рассмеялась, словно ее тревоги рассеялись.

— За это вас надо расцеловать.

Она сказала это так, что Франсуа по-товарищески подставил щеку. Подобная игра, если бы продолжалась, так и оставила бы их ни с чем. Но Доминик будто случайно слегка повернула голову. Их губы соприкоснулись. Они обнялись, произнося между поцелуями слова, тысячу раз пересказанные с тех пор, как возникла речь, и всегда новые для влюбленных.

Були смотрел своими зелено-золотистыми глазами, как они склонялись друг к другу, словно два подрубленных дерева. Затем, отметив, что еще светло и рано идти спать, он принялся за свой туалет, совершенно равнодушный ко вздохам и лихорадочному шепоту, доносящимся из-за двери спальни, оставшейся приоткрытой.

Они забыли обо всем на свете. И весь мир сократился до большой кровати, где они открывали друг друга с нетерпением и восторгом мореплавателя, ступающего наконец на новую землю, которая существовала до сих пор только в его воображении. Руки и губы Франсуа скользили по всем изгибам этого тела, которое с трепетом отзывалось на каждое прикосновение. Она, и всадница, и кобылица, выпрямив плечи, с отвердевшими сосками, склоняла голову в момент их общего наслаждения.

Потом пришло успокоение.

И каждый боялся прочитать разочарование в первом взгляде после любви. Они уже изучили карту Нежности с другими и боялись сравнений, которые могли обернуться против них. Но напрасно. Не потому, что их прежние объятия были неудачны. Нет, просто все осталось в прошлом. А плоть так же забывчива, как и душа. Потянувшись, Доминик сладострастно изогнулась.

— Мне так хорошо!

Успокоенный в своем мужском тщеславии, он сказал:

— Прекрасно… Теперь мы будем на «ты».

К ней вернулась ее насмешливая резкость.

— Только идиотки, которые спят со своим патроном, говорят ему потом «вы».

Франсуа рассмеялся.

— Кстати, по поводу работы… Нас ждут на кофе. — Он взглянул на часы. — У нас едва осталось время, чтобы отправиться под душ и бежать.

Доминик вкрадчиво протянула к нему руку.

— Кого мы должны повидать?

Он поспешно встал с кровати.

— Нечего меня соблазнять, чтобы получить ответ. Я так же стоек, как святой Антоний.

«Оберж де ля Рок» — ресторан, известный своей кухней. Отводя ему почетное место в перечне гастрономических заведений, две звездочки в справочнике «Мишлен» и семнадцатый номер в «Го и Милло» [29] предохраняют его все же от орд состоятельных туристов, которые заносят храмы великой французской кухни в свой победный список, как другие — хищников в опись охотничьих трофеев. Они посещают их только рада удовольствия похвастаться, вернувшись домой, перед своими друзьями и знакомыми. Но они не знают, что эта слава очень часто скорее результат рекламы, чем качества блюд, по той простой причине, что шеф-повар, вознесенный кулинарной критикой до небес, проводит сегодня больше времени перед очагами Нью-Йорка или Токио, чем у своих собственных. Блюдо, приготовленное по знаменитому рецепту заместителем, становится лишь жалким подобием оригинала. Хорошо еще, если изобретатель не предлагает его в замороженном виде на телеэкране.

29

«Мишлен», «Го и Милло» — туристические справочники ресторанов и кафе Франции. Классифицируют их по своим системам, по пяти звездочкам («Мишлен») и двадцати номерам («Го и Милло»)

Но здесь — ничего подобного. Зажиточная провинциальная клиентура допускает только один вид отъездов — навсегда. Поэтому шеф-повар следит на кухне за приготовлением каждого блюда, которое официантка в традиционном белом переднике доставляет в большой зал, украшенный пышными букетами цветов без запаха (чтобы не искажать аромат пищи и вин). Гостям лишь остается облизывать пальчики, сидя за круглыми столами, намного более удобными и привлекательными, чем суровые прямоугольники, всегда напоминающие о свадьбах и банкетах.

Держа слово, данное кандидату в президенты клуба, Карло Авола во время обеда ни разу не упомянул о футболе. Можно было подумать, будто он совершил это путешествие только ради того, чтобы поговорить о концертах, пробуя лангусты с кабачками и теленка под корочкой по-люберонски. Как и многие другие, Луи Жомгард поддался обаянию его черных глаз, в которых светился ум, и внимательно слушал свободно льющуюся речь, окрашенную легким итальянским акцентом и подчеркнутую жестикуляцией белых и полных, как у каноника, рук. Импресарио обещал ослепить Вильгранд блеском крупных американских музыкальных комедий и выступлений модных рок- и поп-групп.

Особая ловкость, больше похожая на деликатную внимательность, состояла в том, что Жомгард не мог не заметить, календарь всех этих престижных концертов на сцене муниципального театра Вильгранда (более привыкшей к бульварным пьесам) совпадает со сроками избирательных кампаний. Это свидетельствовало, по крайней мере, об интересе гостя к общественной жизни города и заботе о политическом будущем того, кто был главным представителем его населения в мэрии и Национальном собрании. Жители города непременно отнесут на его счет этот новый культурный подъем, достойный большого городского центра. Поскольку древний лозунг «Хлеба и зрелищ!» по-прежнему сохраняет свою актуальность, развлечения, предоставленные обладателям избирательного бюллетеня, стоят больше длинных речей.

— Если говорить только о спектаклях, то вы, дорогой господин Авола, смотрите на Вильгранд просто влюбленными глазами… Самые популярные исполнители… Сольный концерт Фрэнка Синатры… Группа «Индокитай»… И, кроме того, я слышал, что вы проявляете интерес к спасению нашего футбольного клуба, который переживает тяжелые времена.

Карло не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться в том, что в зале ресторана появился Ла Мориньер. Все было продумано: мэр сидел лицом ко входу, и, таким образом, внезапное появление претендента на пост Пьера Малитрана заставило бы его первым заговорить о подлинной цели этой встречи. Авола рассмеялся.

— Когда любят, то все прощают, не так ли, месье депутат? Вильгранд обворожил меня…

Бывший страховой агент появился в поле зрения обоих.

— … И когда есть друзья… — Он показал на пришедшего гостя. — Я думаю, вы знакомы с Жан-Батистом…

Пока двое мужчин обменивались рукопожатием, он сказал несколько слов повару в белом колпаке, который обходил столики, чтобы выслушивать привычные комплименты.

— Ваши блюда достойны высшей похвалы…

Затем он вернулся к причинам своего приезда.

— Поскольку я верю в большое будущее клуба при условии, если к руководству придут новые люди, то решил, по просьбе нашего дорогого Ла Мориньера, внести и свою лепту в это дело.

Луи Жомгард выбрал, понюхав, сигару, протянутую ему в ящичке официанткой.

— Это означает, иными словами, что вы можете внести свою лепту в другое дело, если структуры клуба не будут отвечать вашим представлениям о том, какими им следует быть?

Авола колебался, поднеся к носу предложенную ему «Монтекристо № 1» и остановившись затем на более легкой «Эпикур».

— Возможно, и так.

Присевший к столу Ла Мориньер сделал в сторону официантки жест, показывающий, что он не курит, и вмешался в разговор, в то время как его собеседники старательно отрезали кончики гаванских сигар, прежде чем их зажечь.

— Поговорим откровенно, месье мэр-депутат. Без внешней финансовой поддержки наша спортивная ассоциация не сможет удержаться в первых рядах. И, если придется продать часть команды, чтобы покрыть долги, можно предсказать ее скольжение вниз в самый короткий срок.