Пентаграмма

— Время идет, — напомнил Харри.

— Моим участком работы был Осло. Поначалу я допустил пару ошибок, за каждую из которых получил условный приговор, но потом приноровился, и работа пошла как по маслу. Моей специальностью было проходить таможенный контроль в аэропортах. Это было несложно. Всего-то — респектабельно одеться и ничего не бояться. И я не боялся. Я плевал на все опасности. Для маскировки я надевал белый пасторский воротничок. Конечно, это старая уловка, и у таможенников могла вызвать подозрение. Вся штука в том, что нужно еще знать, какая у пастора должна быть походка, прическа, обувь, как он держит руки и какие выражения может принимать его лицо. Если научишься этому, тебя почти гарантированно не остановят. Даже если таможенник в чем-то тебя заподозрит, чтобы остановить пастора, ему нужно преодолеть психологический барьер. Представьте себе: мимо проходят волосатые хиппи, а таможенник роется в чемодане пастора и ничего не находит — тут уж он наверняка схлопочет выговор. А для таможенной службы — как и для остальных государственных ведомств — репутация и видимость хорошей работы всегда были важнее действительных результатов. В восемьдесят пятом году отец умер от рака. Неизлечимая болезнь сердца Ранди продолжала быть неизлечимой, что не помешало ей вернуться домой и продолжить дело мужа. Не знаю, стало ли ей известно про меня и Бодиль, но внезапно я оказался без работы. Норвегия больше не перспективный район, заявила она, но взамен ничего не предложила. Несколько лет я бездельничал в Осло, а потом переехал в Прагу, где после падения «железного занавеса» для контрабандистов открылось настоящее золотое дно. Я хорошо говорил по-немецки и сразу попал в нужную колею. Быстро зарабатывал деньги и столь же быстро их спускал. Заводил друзей, но ни к кому не привязывался. То же самое — с женщинами. Мне это было не нужно. Потому что — знаете, Холе? — выяснилось, что я унаследовал дар отца. Умение быть влюбленным.

Сивертсен кивнул на плакат с Игги Попом и продолжил:

— Никакой афродизиак не действует на женщин сильнее, чем искренняя мужская влюбленность. В основном я заводил романы с замужними — с ними меньше проблем, а в трудные времена они становились верным источником дохода, хоть и ненадолго. Годы проносились, не оставляя на мне отметин. Мне миновало тридцать, а я, как и прежде, был беззаботно улыбчив, влюбчив и хорош в постели.

Сивертсен прислонил голову к стене и закрыл глаза.

— Должно быть, звучит цинично. Но поверьте, всякий раз я признавался в любви искренне и от всего сердца, как признавался своей жене отец. Я отдавал им все. Но подходило время, и расставался с ними. Так заканчивалось всякий раз, и я думал, что так будет всегда, пока два года назад осенним днем не зашел в бар на Вацлавской площади. Там я увидел ее. Еву. Да, так ее и зовут — парадоксы существуют, Холе! Что меня сразу поразило, так это то, что она, хоть и не была красавицей, вела себя, словно королева красоты. А люди, которые верят в то, что они прекрасны, прекрасны на самом деле. Очаровывать женщин я умел и направился к ней. Нет, она не послала меня к чертям, но так вежливо держала на приличной дистанции, что я потерял голову. — Сивертсен ухмыльнулся. — Потому что никакой афродизиак не действует на мужчин сильнее, чем искренняя женская холодность к тебе. Ей было двадцать шесть. Она моложе меня. У нее чувство стиля в сто раз лучше моего. Но главное — я не был ей нужен. Она могла продолжать свою работу — она до сих пор думает, что я ничего о ней не знаю — и ублажать немецких коммерсантов.

— Так почему же не продолжила? — спросил Харри, выпуская дым в Игги.

— Я же влюбился в нее, а моей влюбленности хватало на нас обоих. Мне хотелось, чтобы она была только моей, а для Евы — как и для большинства невлюбленных женщин — на первое место выходила экономическая стабильность. Чтобы получить эксклюзивные права, я должен был много зарабатывать. Контрабанда «кровавых» алмазов из Сьерра-Леоне — дело не слишком рискованное, но оно не превращало меня в неотразимого богача. Контрабанда наркотиков сопряжена со слишком высоким риском. Поэтому я выбрал оружие и Принца. Два раза мы встретились в Праге, чтобы обговорить условия сотрудничества. Второй раз — в открытом кафе на площади. Еву я попросил сыграть роль фотографирующей туристки, и совершенно случайно на большинстве фотографий оказался столик, за которым сидим мы с Принцем. Копии таких фотографий я обычно прикладывал к письмам-предупреждениям, которые отправлял нерадивым компаньонам. Метод действенный. Но Принц был сама пунктуальность, с ним у меня никогда не было хлопот. Только спустя длительное время я узнал, что он работает в полиции.

Харри закрыл окно и сел на диван.

— Этой весной мне позвонили по телефону, — продолжал Сивертсен. — Говорил норвежец. Восточнонорвежский диалект. Не знаю, как у него оказался мой номер. Казалось, он знает обо мне все, и меня чуть не охватила паника. Да нет, охватила. Он знал, кем была моя мать, за что меня судили, про красные бриллианты-звездочки, которые я возил уже несколько лет. Что еще хуже: он знал, что я занялся оружием. Ему хотелось приобрести и то и другое. Бриллиант и «ческу» с глушителем. Он предложил баснословную цену. Насчет оружия я отказался, сказал, что его нужно покупать по другим каналам. Но он настаивал, что купить ему нужно именно у меня — без посредников. Он увеличил сумму. Ева, как я уже сказал, женщина с потребностями, потерять ее я не мог. Поэтому мы с ним договорились.

— О чем именно вы договорились?

— Условия доставки у него были весьма специфические. Товар нужно было доставить во Фрогнер-парк, к фонтану под Монолитом. Первая доставка произошла чуть больше пяти недель назад. Прийти нужно было к пяти вечера, когда больше всего туристов и людей, которые приходят в парк отдохнуть после работы. Таким образом, и мне, и ему было бы легко появиться там и уйти незамеченными. В любом случае, шансы, что меня кто-нибудь узнает, были минимальные. Много лет назад в пражском баре, куда я обычно захожу, я столкнулся с типом из Норвегии — мы с ним часто дрались в школе. Он меня не узнал. Кроме него и его дамы, с которой он приехал в Прагу в свадебное путешествие, я больше ни с кем из Осло не виделся с тех пор, как уехал отсюда. Понимаете?

Харри кивнул.

— Клиенту не хотелось, чтобы мы встречались лично, но меня это устраивало, — сказал Сивертсен. — Товар я должен был принести в коричневом пластиковом пакете и положить в зеленую — среднюю — урну перед фонтаном. Для него была очень важна точность исполнения. Сумму, о которой мы договорились, он заранее перевел на мой счет в Швейцарии. Он сказал, что само то, что он меня отыскал, сводило на нет возможность обмана с моей стороны, и был прав. Можно сигарету?

Харри дал ему закурить.

— На следующий день после первой доставки он позвонил снова и заказал «Глок-двадцать три» и еще один «кровавый» бриллиант на следующую неделю. То же место, то же время, тот же порядок действий. Было воскресенье, но народу в парке не убавилось.

— В тот же день и то же время произошло первое убийство. Мариуса Веланна.

— Что?

— Ничего. Продолжай.

— Так повторялось трижды. С интервалами в пять дней. Но в последний раз все произошло иначе. Нужно было произвести две доставки. Одну — в субботу, другую — в воскресенье, то есть вчера. Клиент просил меня переночевать у матери с субботы на воскресенье, чтобы знать, куда звонить на случай, если планы вдруг изменятся. Меня это устраивало, я и сам собирался так сделать. Я с радостью поехал к маме, готовясь сообщить ей хорошие новости.

— Что скоро она станет бабушкой?

Сивертсен кивнул:

— И что я женюсь.

Харри уточнил:

— Значит, найденные в чемодане бриллиант и пистолет предназначались для воскресной доставки?

— Да.

— Хм…

— Ну? — спросил Сивертсен, когда почувствовал, что пауза затянулась.

Харри заложил руки за голову, откинулся на диван и зевнул.

— Как фанат Игги, ты, разумеется, слышал его «Blah-Blah-Blah»? Хороший альбом. Полный бред.

— Полный бред?

Свен Сивертсен ударил локтем по батарее, та откликнулась пустым металлическим звуком.

Харри поднялся:

— Пойду проветрю череп. Тут недалеко круглосуточная автозаправка. Чего-нибудь купить?

Сивертсен закрыл глаза.

— Послушайте, Холе. Мы в одной лодке. Лодка тонет. Ясно? Вы не просто чудовище. Вы еще и дурак.

Харри усмехнулся и выпрямился:

— Я об этом подумаю.

Когда он двадцать минут спустя вернулся, Свен дремал на полу, прислонившись к батарее, словно в приветствии, подняв прикованную руку.

Харри выложил на стол два гамбургера, картофель фри и большую бутылку колы.

Свен протер глаза:

— Подумали, Холе?

— Ага.

— И что придумали?

— Вспомнил про ваши с Волером фотографии из Праги, что нащелкала твоя подруга.

— Какое отношение это имеет к делу?

Харри отстегнул наручники.

— Фотографии — никакого. Я вспомнил, что она разыгрывала из себя туристку. И делала то, что делают туристы.

— И что же они делают?

— Ты же сам сказал. Фотографируют.

Сивертсен потер запястья и посмотрел на еду на столе:

— А о стаканах вы не подумали, Холе?

Харри указал на бутылку.

Свен открутил крышку и, прищурившись, посмотрел на него:

— Неужели рискнете пить из одной бутылки с маньяком?

— Одна лодка — одна бутылка, — ответил Харри с набитым ртом.

Олауг Сивертсен стояла в гостиной и пустыми глазами смотрела прямо перед собой. Она не стала включать свет, надеясь, что они уйдут, решив, будто ее нет дома. Ей звонили по телефону, звонили в дверь, кричали из сада, кидали в кухонное окно маленькие камешки. «Без комментариев», — сказала она и выдернула телефонный шнур. Потом они просто стали ждать перед домом, изготовив свои длинные черные объективы. Когда она пошла занавесить одно из окон, на улице сразу же словно взвился рой насекомых. «Жу-жу-жу, щелк-щелк», — зашумели их аппараты.