Пепел

Пригнали волны к берегу корабль издалека. Паруса у него на реях висели в три ряда один над другим. Черные они были, мокрые, дырявые, как лохмотья на разбойнике. Ветер иногда надувал их, и судно уходило тогда в море; а то вдруг средние паруса начинали болтаться и повисали, и судно возвращалось к нам, беспомощное, как пробка на волнах. К нему на пироге из пробкового дуба подплыл негритенок из порта и вскарабкался, как обезьяна, по снастям на палубу. Смотрим, шагнул он вперед раз, другой – и вдруг как кинется стремглав вниз! Бух в лодку – и за весла! Только в глазах у нас замелькало. Выскочил на берег… Смотрим, посерел от страха. Глаза бегают, бегают, лицо дрожит, колени друг о дружку стучат. Только когда мы пригрозили ему, что получит пулю в лоб, если не заговорит, он невнятно рассказал, что видел на корабле. Весь экипаж, капитан, рулевой, пассажиры, все до последнего матроса, до последнего живого существа перемерли от желтой лихорадки и вповалку лежат на палубе. Смотрели мы издали на это пловучее кладбище и посмеивались.

– Эх, красавец кораблик! – говорили мы, – такой тебе дурацкий конец пришел!

Волны были тихие и ласковые, какими они часто бывают утром в погожий осенний день. Прилив только начал подгонять их розовой веткой, чтобы поплясали они вокруг камней, торчавших у берега, чтобы с плеском забились о каменные опоры. Каждая новая волна бросала нам под ноги свой незабываемый всплеск, в котором слышалось что-то знакомое, словно голос быстрого ветра в подляшском лесу. Вслед за нею сразу же налетала другая, а там неслась третья. Голоса их сливались, обнимались, сплетались и звенели над нашими головами, словно далекие колокола в подляшском костеле. На этих лазурных волнах, лазурных или серебристо-белых, заклятый корабль подплыл к нам так близко, что мы могли заглянуть на его палубу. Шлюпка, зацепившись, билась о борт, стучала и хлопала. Ветер надувал по временам повисший флаг. Корабль поворачивался к нам то правым, то левым бортом, то вдруг начинал кружиться, накреняясь так, словно непременно хотел показать нам свою палубу и желтые, распухшие трупы, которые катались по ней. Мы смеялись над ним и над трупами. Ветер подул сильнее. И кораблик вдруг взял и взбесился от злости! Надул паруса, накренился, покружился со свистом и ушел в океан. Мы видели, как он становился все меньше и меньше, чернел и таял, как окутался синей мглой и пропал.

– Ступай других пугать, болван! – кричали мы ему вслед. – Другие пусть понюхают, как смердят твои трупы! Нас тут трупами не удивишь…

Не хватает слов, чтобы передать вам, какой беспорядок царил во французских войсках. Всего треть солдат держалась на ногах. Все недовольные, оборванные, унылые, только и ждали минуты, когда их настигнет смерть. Одни предавались самому отчаянному разврату, своевольничали и творили неслыханные беззакония, кутили, пьянствовали, пускали в ход штыки, грабили жителей, насиловали женщин, ночи проводили с креолками, негритянками, мулатками; другие готовились к смерти, изнуряя себя постом, ночи напролет лежали ниц на земле у своей постели. Госпитали были переполнены, больные валялись на полу без присмотра, без помощи, без перевязок. Дисциплина пошла прахом, от субординации не осталось и следа. Последний рядовой чувствовал себя равным командиру. Никто уже не думал ни о победе, ни о славе. Сердца стали каменными, души разбойничьими. Штык стал высшим законом. Все только позорно и подло трусили, либо еще безобразней распутничали.

Была все же одна душа, не знавшая тревоги… Полина Бонапарт, сестра первого консула, жена генерального капитана Леклерка, ни на минуту не теряла хорошего настроения. Из Кап-Франсе она переехала в уютный уголок города и там среди пирушек, забав, танцев, музыки старалась забыть о том, что происходит кругом. Одно время мы несли караул при ее резиденции. В легком прохладном дворце, среди пальм, шумная музыка, песни. Вино лилось рекой. Нередко прямо на балу приходилось поднимать с дорогих ковров труп танцора, выносить за ограду дворца и зарывать в землю. Но танцы при этом не прерывались. Прекрасным дамам и веселой толпе офицеров говорили, что такой-то вышел отдохнуть на минутку под тенью пальм и магнолий.

Ах, остров, остров!

Ты показался нам раем земным, когда мы увидели издали твою красивую гору Цибао, покрытую пиниями и пахнущую хвоей. С этой горы бежали твои чудные реки – Нейра, Артибонит, Юна с чистой, как граненый хрусталь, водой. Влажным теплом веяло на нас от низких саванн, от пальмовых рощ… Какие невиданно буйные травы покрывали сырые берега, изрезанные морскими волнами. Мы не могли насладиться зрелищем розовоперых фламинго; похожие на летающие цветы, они гонялись у берегов заливов за рыбами, оживляя однообразную прибрежную низменность. Когда мы ступили на эту землю, мы не могли оторвать глаз от веерных и стрельчатых пальм, которые растут там шумными рощами и лесами, от папоротников – высоких, как наша сосна или ель. Мы шли в первый город по широким аллеям, обсаженным апельсинами, лимонами и бразильским деревом. Насколько хватает глаз, всюду виднелись деревья какао, фиги, плантации сахарного тростника, табака, риса, проса, кукурузы.

Но скоро нас постигло ужасное разочарование. Приморские саванны лежат так низко, что уровень их не выше уровня отмелей заливов. Они поросли маниллой, похожей на розмарин. В период дождей их заливает водой, а дожди там идут главным образом после рождества. Во время разлива рек крабы, ящерицы и прочие гады издыхают и гниют, залитые водой в норах и под пнями. Таким образом, в зимнюю пору на побережье образуется сплошное безграничное болото со множеством бездонных окон, трясина, над которой поднимаются смрадные испарения… Комары, которых называют москитами, жалят так, что на месте укуса образуется гнойник и вскакивает волдырь, как при ожоге кипятком. А каково же весной, когда знойное солнце начинает пронизывать воздух огненными своими лучами! Парит так, что кажется наступает светопреставление. На людей нападает подкожный клещ, который называется «szik», он откладывает под ногтями мешочек с зародышем, а за сутки этот мешочек разрастается в опухоль величиной с лесной орех. Волком взвоешь! Боль страшная, а потом часто гангрена и смерть. Крылатые муравьи ползают по стенам, по столам и жалят людей. Заползут к тебе в постель – так хоть умираешь от усталости после целодневного похода, встанешь и побежишь на улицу! Потом мы немного научились справляться с ними, но первое время страх как мучились. Потом уж мы ложились спать только в шалашах, где доска красного дерева заменяла стол, постель была из. сырой кожи буйвола, подвешенной на столбах, и всю ночь, чтобы отгонять комаров, дымились гнилые пни.

Эх ночи, ночи!

Нередко, бывало, уж и ветер давно дует с суши, ночь поздняя, а ты уснуть не можешь. Дремлешь как будто, а сквозь сон слышишь лягушки квакают, точь-в-точь как у нас в душную и короткую июльскую ночь,… Полевой сверчок трещит…

Проносились такие страшные бури, что их человеческим языком не опишешь. В перевитых лианами лесах они валили деревья так, что получались просеки на целые версты, лес полегал, как рожь после ливня. Зверь убегал в безумном страхе, а страшный вихрь уносил в океан и швырял в воду целые стаи птиц. Человек, привыкший к пшенной и гречневой каше, мог есть вволю апельсинов, ананасов, абрикосов, коричных яблок, гранатов, мог таскать на плантациях сколько угодно желто-розовых бананов и фисташек… Но наш солдат и этого не делал. В первый день после высадки мы получили лепешки из маниоко, которые называются там kasaw, и жили ими до конца – они напоминали нам свой ситный хлеб.

А сколько сражений, сколько походов, стычек, смертельных боев! С первой минуты до последней…

Первый батальон, под командой негра, генерала Клерво, [422] присоединенный к негритянским полубригадам, уже через восемь часов после высадки двинулся в бой. Но негритянский генерал изменил нашим и со всем своим черным войском перешел на сторону повстанцев. Поляки, под командой капитана Водзинского, забаррикадировались в церкви и мужественно сопротивлялись натиску врага, но, потеряв больше сотни солдат, вырвались из западни и ушли в крепость Кап-Франсе. Только благодаря полякам город был спасен от нашествия и уничтожения. Но, сражаясь в Кап-Франсе, первый батальон заразился лихорадкой. Из тысячи человек, вошедших в город, через месяц осталось немногим больше восьмидесяти.

422

КлервоАвгустин – адъютант Туссена; мулат, принадлежал к сторонникам соглашения с Леклерком, но после ареста Туссена в ночь с 13 на 14 сентября 1802 года перешел на сторону восставших негров.

Второй батальон, под командой Болесты Старшего, в котором служил и я, по указанию негра, генерала Дессалина, двинулся по направлению к реке Экстер. Мы переправились через реку Артибонит в пирогах, выдолбленных из ствола красного дерева, и подошли к городу Сен-Марк. Через несколько дней Дессалин со всей дивизией негров ночью перешел на сторону повстанцев, которыми командовали Кристоф [423] и Поль Лувертюр. [424] Эх, горе, горе… Негритянский батальон – человек четыреста черных, как эбеновое дерево, негров, – не успел перейти вместе с Дессалином на сторону своих. Только на рассвете была обнаружена измена негритянского генерала. Один наш польский батальон Болесты не мог удержать в повиновении и заставить воевать против своих несколько сот сильных и вооруженных Hei ров. Что было с ними делать? Отпустить их – они перейдут на сторону врага, и численность его станет больше; таскать за собой – изменят в самую трудную минуту. Генерал Фрессине, [425] наш новый командующий, родовитый француз, приказал черным выйти, как обычно, на перекличку. По уставу на перекличку выходят без оружия. Как только негры вышли на плац, наш батальон, по приказу Болесты, окружил их. Вышел генерал Фрессине. Дал знак. Негры не успели даже опомниться. Мы схватились за оружие и перекололи штыками их, безоружных, всех до единого. Не прошло и получаса, как четыреста человек были мертвы.

423

Жан-Кристоф– адъютант Туссена. После принятия конституции 1801 года – вице-комендант крепости Кап-Франсе, встретил огнем прибывшие в порт суда Леклерка.

424

Поль Лувертюр– брат Туссена.

425

ФрессинеФилиберт (1767–1821) – французский генерал. Служил во французских войсках на Сан-Доминго в 1792–1796 годах. В 1803 году – командующий французскими войсками на острове, был взят в плен англичанами, вернулся во Францию в 1807 году.

– Замолчите! – крикнул Трепка, прижавшись к стене. – Замолчите, перестаньте!..

Солдат посмотрел на него холодным, равнодушным взглядом, на минуту замолк.

– Это за тем вы туда поплыли… – прохрипел Трепка, стукнув кулаком по столу.

– На войне как на войне, – проговорил Ойжинский. – Бог нам судья, а не вы, сударь. Через две недели из батальона, в котором было тысяча человек, осталось нас сто с небольшим. Желтая лихорадка… Ох, тяжелые это были времена! Там в горячую землю мы зарыли Болесту Старшего, капитанов Осенковского и Рембовского… Тяжелые это были времена!

Третий батальон сто тринадцатой полубригады выгрузился в Порт-о-Пренс. В постоянных походах, стычках, битвах и трудах, когда день и ночь надо было сражаться с врагом, этот батальон от одних болезней потерял шестьсот человек. Так-то дорогие земляки, три тысячи семьсот молодцов, крепких, как буки, высадилось в Сан-Доминго, а осталось нас в живых триста человек да десятка полтора офицеров.

После смерти Леклерка командовать нами стал Рошамбо. [426] Ему пришло на ум натравливать на негров разъяренных собак, которых сперва морили голодом и били. Тогда на Антильские острова уже прибыл наш второй легион, или сто четырнадцатая полубригада, которая погрузилась на корабли в Генуе. Помню, как из океана в залив медленно заходили корабли: Ле Фуже, Эро, Ля Вертю, Ля Серпан, Аргонавт и другие… Горсточка нас стояла на берегу, чтобы отдать воинские почести прибывающим и приветствовать их на пороге островов. Увидев нас, они затрепетали. А что с ними было, когда от капитана Пшебендовского, который был личным адъютантом генерала Рошамбо, они узнали, что перед ними стоит половина первого легиона…

426

РошамбоДонат-Мари-Жозеф (1755–1813) – французский генерал. Был губернатором Антильских островов, в 1796 году – на Сан-Доминго; в ноябре 1802 года назначен командующим французскими войсками на Сан-Доминго (после Леклерка).