Пепел

Начпоезда понимающе кивнул и жестом подозвал к себе проводника

– Продолжаем посадку в вагоны, – зычно, но уже не слишком, объявил командарм ОТМА. – Больше никто не потревожит. Просим прощения за непредвиденную паузу…

– Батюшка, – штабс-капитан обращался к стоящему священнику, – проходите. Осади, ребята!.. Второе купе.

– Опять попов вперед, – прогудело из толпы.

– Проходите, батюшка, проходите… Это ничего… – штабс-капитан слегка подтолкнул в спину остановившегося было священника, а когда он скрылся в двери, резко обернулся назад.

Близстоящие отшатнулись почти так же, как недавно от бегущих представителей.

– Кто сказал? – негромко, но очень выразительно обращался к толпе товарищ Шеегрызов. – Кто сказал, я спрашиваю?!

– Остынь, – тихо ответил за толпу командарм. – Все подумали, а один сказал… подумаешь?.. Оставайся здесь, помогай погрузке, пора заканчивать.

Подошел к «несударыне-щелке»; та, не мигая и не отводя глаз, глядела на барона.

– Сударыня, а может вам в подвал последовать, к друзьям, как хотели? Я спрашиваю о добровольном желании, принуждения не будет.

Та отрицательно мотнула головой и все-таки опустила глаза.

– Тогда так: в вагоне не гундосить, рот откроешь – высажу. Поезд остановлю и в чистом поле высажу, может, среди волков себе достойную рыбку найдешь. Все.

Наконец, все закончилось. Радостные, выдохшиеся проводники заняли свои места на подножках.

– Ну что ж, Николай Николаич, командуйте, – полковник по-детски улыбался – Поехали!

– А я уже прокомандовал, – такой же улыбкой улыбался и тот. – Через две минуты отправка.

– Ваш кабинет в классном?

– Вообще-то, да, но… господа… а позвольте с вами? Ну, хотя бы часок-другой посидеть? Из четвертого вагона есть с машинистом проводная связь.

– Да милости просим, Николай Николаич.

– Господа, в моем салоне, в классном, два спальных места. Я предлагаю для сестры милосердия…

– Ничего не надо предлагать, никуда я не пойду, не надо мне спального места.

– Ну, тогда садимся – гудок!..

Глава 26

Когда они вошли из тамбура в коридор, вагонный гул-гомон стих. В вагоне царило особое настроение – едем! В остальных вагонах – тоже. Оно летало среди измученных, но уже успокоившихся пассажиров (коли едешь – пассажир!), которые все до одного смотрели в окна (Господи, не дай остановиться!), где отодвигался назад опостылевший привокзальный пейзаж. Испытать-прочувствовать такое настроение может только тот, кто пять дней в тоскливой надежде сидел на узлах, надежду потерял, тоску удесятерил и… все уже – «все равно», и ясно, что – не уедешь. Даже, если сел в вагон – ну сел, ну и сиди, а он возьмет и не поедет, или снова выгонять придут, по нынешним временам это запросто… Но – едем! Вот теперь осознана невозможность этого «едем», которую эта ОТМА сделала возможностью. И даже – доедем! Быстротечную постановку на место представителей видели все. Пока эта ОТМА в поезде – едем и доедем.

– Христос воскресе! – сказал священник, поднимаясь.

– Воистину воскресе! – грянул в ответ весь личный состав ОТМА; с разных мест вагона тоже отозвались несколько голосов.

– Спасибо, ребятки. Уж и не чаял ехать, а ехать надо. В Могилёв еду благословиться у духовника о новом назначении. Определен теперь в храм Богоявления на Гутуевском острове.

– Знаю, красивый храм, – сказал штабс-капитан.

– Некрасивых храмов не бывает. Тот, где я раньше служил, пожалуй, красивее был…

– Батюшка, как вас звать-величать и – благословите… – встав перед ним, наклонив голову, ладошки друг на друга лодочкой, попросила сестра Александра.

Затем и остальной личный состав, и две тетки с продольной скамейки, что напротив купе, присоединились.

– А звать меня отец Василий, бывший полковой поп бывшего лейб-гвардии Московского полка.

– Знаю, – вздохнул начпоезда. – Вез их, уже «бывших», тошно вспоминать.

– Мне вспоминать не тошно, мне вспоминать до конца жизни, покаянно. Турнули меня мои прихожане за ненадобностью. А сейчас турнули их по той же причине. Вот так Господь рассудил: полковая церковь не нужна, не нужен и полк. Без Церкви и без Царя какая ж лейб-гвардия?.. А все на мне, век отмаливать – не отмолить, коли паству свою до такого состояния допустил, как иерей оказался полностью несостоятелен…

– Да нет, батюшка, причем здесь вы? – полковник говорил приглушенным злым полушепотом, глядя в пол. – Моего полка тоже уже нет, может, вон, штабс-капитан тут наберет…

– Не надо! Не обещал, в Москве набирай.

– Вот, видите, батюшка, только задачу обозначил, а он вон как взвился!.. Причем здесь вы и ваше сословие? Наш батюшка точно не причем в развале моего полка.

– То есть, как это не причем?! Ну… про него не знаю, а я-то уж точно причем. Получилось, что не молитва у меня, не проповедь, а бормотливое пустословие.

Отец Василий горестно покачал головой, глядя в ту же точку на полу, что и полковник. Его усталая аккуратная, без единой седины короткая бородка слегка подрагивала, глаза, буравящие пол, были полны не усталостью даже, а обессиленностью:

– Что, слово Евангельское слабее этой чахлой писульки? Никак нет! Это из моего рта оно так звучало, что эта ничтожная писулька оказалась привлекательней. Читаю… думаю, может, с ума сошел? Чего-то не вижу, что другие видят? И друг дружке передают? Ни кожи, ни рожи, ни смысла, ни бессмыслицы – одна пустая никчемность. Читают – цокают, чмокают, восторгаются. Во второй листовке хоть смысл охмуряющий был: работать будем меньше, а всего будет больше. Это понятно, это капкан обычный: чего тебе за зайцем бегать, на тебе, волк дорогой, задарма мясца свежего. Только из капкана-то сам не вырвешься, жди, когда охотник подойдет, «поможет». Так волк воет и капкан грызет, а мои… пасомые, радовались, читая эту охмуряловку, прости Господи! Даже где-то, аж в штабе, станок печатный имелся, и продукцию его эти самые «ни кожи, ни рожи» и «работай меньше, получай больше» – по другим частям разносили. В Волынский полк точно носили, знаю.

– И я знаю, – отозвался Хлопов. – Когда ходил к волынцам, читал, только эти бумажки уже официальные были!

– А тогда они были еще нелегальные. Представляете, господа, лейб-гвардии полк – центр издания нелегальщины против Государя своего!!! На исповеди у штабных всех спрашивал, умолял, геенной грозил: не выдать – где, а покаяться и прекратить. Нет, насмерть стоят, мол, ничего не знаю. А я знаю, что знали – все!!! Вот тебе и исповедь. Никого к Чаше не допустил. От отца Георгия Щавельского* выволочку имел: как так? А вот так, говорю, из моих рук нераскаянные гвардейцы Тела Христова не получат; дерзнешь – сам причащай. Поворчал, поругал, но сам причащать тоже не стал.

– Странно, – сказал полковник. – Я этот полк помню, мы его огнем поддерживали в Мазурских болотах в четырнадцатом – герои, две дивизии на себя оттянули.

– Это, Ваше Высокоблагородие, увы, не тот полк, – отец Василий поднял на полковника свои страдальческие глаза. – Те герои в Мазурских болотах и полегли, и там не две дивизии были оттянуты, а больше, лейб-гвардии Московский полк фронт тогда спас. Я до Государя дошел, чтоб тела их, кого нашли, сюда перевезти. Помню, очень удивился Государь, что по такому простому и естественному вопросу Его вмешательство потребовалось. Почему, говорит, это в обычном рабочем порядке не решить? Рабочим порядком, говорю, Ваше Величество, меня командиры всех рангов посылают, мол, дела у них, транспорта мало, а ты, поп, лучше свои дела исполняй. А один командарм, как раз той армии, которую наш полк спас, даже ляпнул, что, мол, предоставьте мертвым хоронить своих мертвецов. Во как!.. Я Государя много раз видел, наш полк Он часто посещал, но таким не видел никогда… Он весь побелел, рука дрожала, когда телефонную трубку снимал… Нет, Он не кричал по телефону, кричать Он вовсе не умеет, но… если бы то, что и как Он говорил, мне б адресовалось – умер бы. Последнюю фразу помню: «Мои солдаты не мертвецы, а воины православные, на поле брани за Веру, Царя и Отечество живот свой положившие!..» А на том конце провода маялись, рожи корчили и вздыхали, эх, мол, какой ерундой Царь занят. Знаю я, кому Он звонил, после него к Государю прорывался… В склепе под нашим храмом полковым и рядом на погосте и лежат те герои. А рядом, под полковыми казармами, их преемники листовки против Государя печатали. Вот так…

А ведь покровитель полка – сам Михаил-Архангел, во имя его храм. Я настоятельствовал в нем, после ранения на фронте уже не был… Уж как молился ему, главному воителю небесному! Ночи напролет акафисты перед главной его иконой вычитывал: вразуми ты паству мою, отыми у них дух праздности и празднословия, верни им дух воина православного!.. Выхожу из храма, от молитвы обессиленный, и… на писульку эту наступаю – на паперти валялась. Уронили мои пасомые, когда свежий тираж несли. Я молился, а они, значит, печатали. Вот так… Не молитвенник, а воздусей сотрясатель… И за это сотрясательство нам, иереям, отвечать высшей мерой, потому как крест, на нас возложенный Богом и Царем, мы не понесли, и за весь нынешний ужас ответчики – мы, из них же первый есмь аз…