Перед грозой

— Микаэла, что с тобой? Ты не собираешься идти на исповедь? Уже звонили к восьмичасовой мессе. Не оставляй исповедь на последний час, в это время всегда много народу, а во вторник или в среду — совсем не пройти. Вот ты проснулась, а не встаешь, и это самая подходящая пора для дьявола навести тебя на грешные мысли.

— Ах, тетушка, пожалуйста, оставьте меня в покое. Я знаю, что делаю. И мама и ты — когда вы наконец устанете пичкать меня наставлениями.

3

Возвратившись из колехио [37] , Луис Гонсага расписал по часам все свои обязанности, чтобы не тратить понапрасну времени и успеть осуществить все задуманное. «Вставать в половине седьмого. Умыться. Потом — в церковь, по дороге ничем не отвлекаться. До начала мессы предаваться благочестивым размышлениям, уединившись в укромном уголке. В семь прослушать мессу. Вернуться домой в состоянии полной отрешенности от всего мирского. В восемь — завтрак. До девяти свободное время. С девяти до десяти — изучение философии. С десяти до одиннадцати — латинский и испанский языки, чтение классиков, литературные упражнения: «Pensum» [38] из трудов избранных поэтов. Отдых. В одиннадцать с четвертью: одни день — рисование, другой — музыка. В двенадцать часов — изучение географии или истории. В час — обед и свободное время, его желательно проводить в беседах с каким-нибудь мудрым и достойным священником, способным отнестись с уважением к моим занятиям, моей духовной жизни и моим замыслам; в три часа — краткая сиеста; в четыре — изучение математики или физики, космологии или астрономии; в пять — обдумывание научных и художественных проектов; в шесть с половиной — полдник и свободное время; в семь с половиной — чтение «Христианского ежегодника» и других душеспасительных книг; в восемь — молитва, в восемь с половиной — ужин и свободное время; в четверть десятого — молитва, экзамен совести, записи в «Дневнике», и немедля — в постель. По возможности буду принимать пищу в молчании, жить отдельно от семьи. Посещать никого не буду, кроме наиболее мною уважаемых священников. Изберу себе духовного наставника (он сомневался, кого избрать — падре Рейеса или падре Исласа. Наконец его выбор пал на последнего.) Всячески буду сторониться женщин. Составлю перечень своих грехов и пороков, чтобы затем — в течение недель и месяцев — постепенно от них избавляться. Главное — укреплять волю! По четвергам и воскресеньям — прогулки вдали от селения, в полном одиночестве…»

37

Колехио — в данном случае среднее религиозное учебное заведение.

38

Задание (лат.).

Увы! Каждый час, каждый день, каждую педелю столь тщательно выстроенный план неизменно оказывался нарушенным и невыполненным. К декабрю, после выхода из семинарии, он должен был наизусть знать «Критерий» и два философских труда Бальмеса [39] . Уже прошло четыре года, а он не разобрался и с первой книгой. Его захватила литература (он прочел все романы Фернана Кабальеро, падре Коломы и Переды [40] ), потом увлекся рисунком и живописью (его главное пристрастье), затем — музыкой, позднее — архитектурой: проектами церквей и алтарей. Спустя какое-то время начал писать «Трактат против «законов о реформе» [41] , а также комедию, направленную против светской школы и безбожной прессы; наконец, еженедельно, посылал критические статьи против либералов, апологетические опусы и кое-какие «мистические» стихи в редакции «Лa чиспа» и «Эль рехиональ», в Гуадалахару, но эти газеты пока еще не оказали ему честь публикацией его произведений. Он сочинил несколько мистерий, которые были исполнены Дщерями Марии восьмого декабря прошлого года, а теперь пишет «Торжественную мессу». Уже подумывает создать в приходе «Мариинскую конгрегацию». Никто не может выбить из его головы убеждения, что лучшие люди всегда были самоучками; поэтому он забросил учебу в колехио и ежедневно — уже в течение четырех лет — занимается самообразованием по собственному плану. Кто лучше его знает всеобщую и отечественную историю, да еще способен оцепить по-своему любые события? Вот пройдет страстная неделя, он примется писать новую космологическую теорию, которую вынашивает все последние месяцы, а когда в июне от поедет в Гуадалахару, то опубликует том своих стихотворений, а кроме того, пусть дон Амандо де Альба отредактирует его «Оду столетию» [42] , — он намерен послать ее в газету «Эль паис» в будущем году, после тщательнейшей ювелирной отделки, чтобы завоевать вечную литературную славу. А уж затем он посвятит все свое время проекту, который станет вершиной его творчества: «Мое суждение относительно Отечественной истории и средств для спасения и благополучия Государства».

39

Хаиме Бальмес(1810–1848) — испанский философ-консерватор, автор «Критерия» и других философских трудов.

40

Фернан Кабальеро(псевдоним Сесилии Бёль де Фабер; 1796–1877), Луис Колома(1851–1915) и Хосе Мариа Переда(1833–1906) — испанские писатели, в своих произведениях описывавшие быт и нравы современного им общества.

41

Имеются в виду изданные правительством Бенито Хуареса в 1859 г. законы о национализации церковных имуществ, закрытии монастырей, отделении церкви от государства и др.

42

Имеется в виду столетие независимости Мексики, отмечавшееся в 1910 г.

Вчера, в вербное воскресенье, он написал стихотворение, воодушевившись процессией с пальмовыми ветвями, и остался им очень доволен, так что сегодня проснулся охваченный душевным подъемом, готовый полностью следовать намеченному плану. Утро было ясным. Как удивительно приятно — доныне он словно не чувствовал этого — опустить руки в воду, освежить лицо! Семь раз он окунул голову в таз с водой. И в церкви ему было легче отдаться размышлениям над избранной им на сей день темой из Евангелия: Иисус в доме Лазаря, в Вифании — композиция всей сцены представилась ему столь отчетливо, что мелькнула мысль сегодня же написать картину иа этот сюжет. Однако и во время благочестивых размышлений, и во время мессы он то и дело отвлекался: ах, эта бесстыжая Микаэла, она все хочет сбить его с пути истинного и в прошлую пятницу, у него дома, вела себя столь непристойно, не такой ли выглядела Магдалина, когда была грешницей? Но в Евангелии говорится и о Марте… Марта, племянница сеньора приходского священника… он, сердясь, прогонял от себя греховные мысли, и душа его легко устремлялась ввысь, преисполненная торжества веры: «Сегодня страстной понедельник, а утро это, должно быть, похоже на то, когда Иисус посетил дом Лазаря в Вифании». Со времени учения в семинарии, а быть может, и еще раньше, наступление страстной недели вызывает в нем какой-то внутренний порыв, который трудно выразить: он жаждет сочинять прекрасные мелодии, писать монументальные фрески, создать большую поэму или коротенькие стихи, которые стали бы перлами мировой литературы. И он сам в этот день снова чувствует себя ловким, веселым юношей, свободным от своих вечных угрызений совести, гордыни, страхов, упадка, неудовлетворенности, от всего того, что мучило его ежедневно. «Сегодня страстной понедельник. Вторник и среда — томящее душу ожидание. Затем четверг неизреченный, утро которого возвещает колокольный перезвон, день отмечается торжественностью, а ночь — мистериями: четверг, который не должен был бы миновать, которому надобно было остановиться на месте, как Солнцу Иисуса Навина».

Луис Гонсага, безмерно счастливый, возвращается домой и — причуды безумца — любезно приветствует прохожих.

— Сегодня страстной понедельник, — говорит он им.

— А завтра вторник, — отвечает ему шутник дон Рефухио.

— А затем наступят среда и четверг — страстной четверг! — восклицает Гонсага, возносясь к небесам своего ликования.

4

Марта обычно встает рано утром, на рассвете. Сеньор приходский священник — после стольких исповедей — вернулся в четыре утра и ненадолго прилег. А Марта уже была на ногах, занятая последними приготовлениями к великому дню (когда, как гласит ежегодно «Календарь Родригеса», непорочная дева Христова нам позволила услышать сне нежнейшее повествование его возлюбленного ученика: «Иисус, зная, что пришел час его перейти от мира сего к Отцу, явил делом, что,возлюбив Своих, сущих в мире, до конца возлюбил их» [43] ). Накануне Марта легла в полночь, когда закончились наконец все заботы по украшению алтаря (то-то все удивятся, как он сверкает!); целую неделю она, не зная усталости, трудилась над его украшением; были ночи, что и ложилась тут же, а рядом — Мерседитас Толедо (спать хотелось до смерти, и глаза сами закрывались, а они все еще не могли наговориться).

43

Евангелие от Иоанна, гл. 13.

Однако кто в селении не трудится без отдыха в понедельник, во вторник и среду на страстной неделе? Все трудятся с упорством, не дай бог оставить что-то недоделанным, поскольку потом не придется работать вплоть до пасхального понедельника; если до полуночи в среду портному не хватило времени дошить, женщины не кончили дела по дому, сапожник не успел с починкой, нет иного выхода, как оставить все как есть. Даже для бедняков, пеонов, больных в больнице четверг — праздник: свежая рубашка, штаны, уарачес [44] ; а для более состоятельных — туфли, платья, шали, галстуки, шляпки, котелки. Как только заходит солнце и медленно зазвонят колокола, все работы — в понедельник, вторник и среду — прекращаются, наступает черед благочестивых упражнений и молитв, посвященных трехдневному пребыванию Иисуса в Вифании, его публичному бичеванию и его Крестному пути; у всех в мыслях Иисус Назареянин с крестом на плече; в конце дня, около девяти, скудный ужин и продолжается труд: исповедники не дают себе отдыха, кающиеся выжимают из себя все дочиста. Все спешат: спешат оба портных и четверо местных сапожников, спешат те, кто отсутствовал и прибыл на праздник из Кукио, из Местикакана, из Яуалики, из Ночистлана, спешат швеи в каждом доме — поскорее закончить; спешат хозяйки на кухнях — надо поскорее все приготовить. («Хорошо было раньше, — говорят и те, и другие женщины, — хорошо было раньше, когда доподлинно соблюдались христианские обычаи, люди боялись гнева господнего; со среды до субботы даже свет не зажигали в домах, все было посвящено церкви».) В некоторых семьях сохранился обычай в эти дни не готовить даже обед, чтобы не сбиваться с благочестивых мыслей; питаются тем, что есть, что было приготовлено в среду: фрукты, хлеб, кипяченое молоко. Но уже мало осталось таких семей, распространилась мода на лакомства, на вкусные постные блюда в страстной четверг, наступающий как светлая передышка. И нет такого человека, который бы не ждал его: женщины, одетые в траур, и дети; больные, скорбящие, бедные; старики и молодые крепкие парни, приодевшиеся крестьяне с окрестных ранчо, люди, носящие котелки (быть может, в других местах, здесь, в селении, это не заведено, дети ждут волхвов с подарками).

44

Уарачес — самодельные сандалии.

Для себя Марта ничего не ждет, чего еще ждать, но общее ликование и предполагаемая поездка с паломниками подняли ее на ноги еще до четырех утра. Какое-то неодолимое желание чего-то живет в ней, но никто этого не замечает. Какая-то неопределенная надежда и ликование. Грусть и ликование. Чем вызваны они, божественным или мирским? Не в силах более медлить — ее желание взлетает на колокольню, чтобы поскорее увидеть рождение рассвета, светлого дня, святого дня… Солнце сегодня всходит в пять часов и сорок две минуты, по «Календарю Родригеса». А ночь еще властвует над селением: куда ни взглянешь — ночь, полнолуние, однако утренняя звезда уже предвещает восход. Мертвое молчание царит над селением, даже собаки не лают. А нарождается день великого света и музыки. И тем знаменательнее, что мрак и густое молчание — столь таинственные — предваряют его пришествие. Это лунный свет или сияние зари грядет с востока? Заря вступает не спеша в борьбу, она еще пребывает в каком-то легком замешательстве. Па темпом, ровно разлитом по небу серебре возникают, обретая все нарастающую силу, голубые, желтые, зеленые, затем розоватые тона, они ослабляют лунное, доселе господствовавшее сияние; и вот уже загораются — одно за другим — облака, и медлительность сего таинства взрывается разноцветьем красок: все оттенки лилового тотчас же переходят в алые, пурпурные — торжественные балдахины величественного алтаря солнца; солнце победно шествует по небу, возвещая о себе ливнями золота и огней. Экстаз небесной литургии — Марте не хочется упустить и тысячную долю секунды, когда бесконечно меняются тень и свет и перед глазами все это мелькает бурным потоком, захватывающим, волшебным. И вот уже взошло солнце страстного четверга. Настало утро, полное чудес. Небо — вытканный золотом шатер. Марта слышит неслышимую музыку, ощущает нездешние ароматы. Экстаз очищает утреннюю тишину селения, необычную тишину рано встающего селения, тишину дня, двух дней в году, тишину настороженного с утра слуха, потому что сегодня как будто звучит по-новому, да, звучит по-новому, столь древнее («постоянное поминовение о мучениях его страстей и верный залог вечной славы» — гласит «Календарь Родригеса»), по-новому, но как издревле, еще неведомо звучат колокола в священной тишине, и в колокольном трезвоне — сверкающие блики утра, крики, напевы, призывы, и нет иного дня, подобного нынешнему, дня без заунывного звона, без привычного ритма, пет иного такого праздника — так не звучат колокола ни в праздник Тела господня, во время крестного хода, ни пятнадцатого августа, ни на рождество. В половине восьмого взрывает тишину утра первый удар колоколов, призывающих к богослужению (какое это слово: богослужение, оно полно тайны, и к нему прибегают лишь в святые праздники, и произносят важно и торжественно, подразумевая праздничную литургию, чтобы выразиться о ней очень важно, очень торжественно, с исконным почитанием).

Выходят селяне в обновках и заполняют улицы, привлекая взгляды всего прихода; появляются и в старом, но надеваемом лишь в этот пли еще какой-нибудь из редких дней. Сегодня никто не посчитает зазорным, если женщины оденутся в цветное, не вызовет усмешки ни тот, кто наденет сюртук, натянет грибообразную касторовую шляпу и перчатки, чтобы нести балдахин и серебряные канделябры во время процессии; ни юноши при галстуках и в головных уборах, ни приезжие, что будут красоваться в необычно модных платьях.

Все видится новым, поскольку отличается от привычного, видится новым и радостно-торжественным, контрастирующим с мрачной торжественностью алтаря, алтарных ступеней, креста крестов, окутанного белым покровом, заключительных аккордов «Gloria» — и как радостны, меланхолично-радостны колокольные перезвоны (а уже не удары колокола), будто лебединая песнь в ясной тишине пустынного селения, пустынных полей, дня под раскаленными добела облаками, весеннего дня на земле без деревьев, — но смолкает наконец голос колоколов, голос, столь редко приносящий радость, смолкает он, когда раздается пение в это утро таинств. Это не похоже на святую субботу, ни на пасхальное воскресенье; месса продолжается церковным пением; «Sanctus», звучат трещотки, возносятся святые дары… Магнетизирующий шорох трещоток кажется прихожанам неслыханно благозвучным: тихий волшебный глас, побуждающий к новому всплеску набожности — истинный, всеобъемлющий глас прерванной литургии и прошлого; давно прошедшее время традиций и религиозного рвения; славу поющий, чистый глас великих дней года — четверга и пятницы страстной недели. Колокола — привычный глас каждого дня — никогда не будут так звучать, и очарование прошлого будет воскресать для пас в настоящем этих торжественных дней!

Все собравшиеся — из селения и окрестных ранчо, местные жители и приезжие — начинают приходить в возбуждение по мере того, как приближается час великой процессии. Беспорядочно покачиваются многочисленные хоругви, среди них есть богато и тонко отделанные, есть простые и аляповатые, вышитые и нарисованные, искусные и грубые; неизвестных, а то и давно исчезнувших религиозных братств — кофрадий, и далеких, обезлюдевших ранчо. Ладанки, позументы и ленты, самые разнообразные отличительные знаки — приколотые чаще на груди; если женщины не принадлежат к Дщерям Марии, значит, состоят в Христианских матерях; мужчины или входят в Апостольское братство или участвуют и собраниях Общества святого Висенте; и все дети и взрослые, женщины и мужчины — объединены в «Благостной кончине». На шеях и груди — по четыре, по семь, даже больше знаков. Образуют группы, ряды, из рук в руки передают свечи. Причетник и его помощники возжигают свечи вокруг алтаря, и сквозь завесу балдахина свечи выглядят туманным мигающим созвездием. Накрахмаленные манишки, галстуки, сюртуки, перчатки, ботинки, строгая осанка — поддерживают шесты балдахина и видом более торжественны, Чем суверенные властители. Среди них Луис Гонсага Перес. К нему поспешно приближается посланец сеньора приходского священника.

— Не вздумайте нести балдахин, он вам этого не позволит, но он не хочет стыдить вас при народе…

— Что? Почему?

— Можете спросить его сами, если хотите. А я только передал вам его поручение.

Вне себя от бешенства, с мертвенно бледным лицом, Луис Гонсага приближается к падре Рейесу.

— А разве тебя не было на спиритическом собрании? Чего же теперь спрашиваешь. И не прикидывайся глупцом, ты сам все знаешь.

Все глаза уставились на Луиса Гонсагу. В эту минуту ему хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила его или, еще лучше, поглотила бы священника, всех священнослужителей и всех этих верующих, богобоязненных, готовых к пересудам. «Вот дураки! Пристыдить меня, унизить меня, меня! Священник — невежда, оголтелый фанатик. Пойти против меня, а ведь я могу пожаловаться на него в Священную митру. Так меня обидеть, меня, единственного здесь умного и образованного человека. Такого художника, как я, — и такой священник. Нет, это невозможно. Он мне за это заплатит. Да, для такого мужлана, конечно, законы не писаны. Воспитанности ни на грош. Но он мне еще заплатит. Это уже переходит все пределы…» Сотнями, тысячами замыслы отмщения обуревали разъяренного защитника справедливости: «Я заклеймлю его. Опубликую памфлет, множество убийственных памфлетов, в которых предам его осмеянию, выставлю неприкрытым, со всеми его маниями, узколобостью, диким фанатизмом, враждебностью ко всему прогрессивному. Я еще могу отомстить ему… да, да, с какой-нибудь из его племянниц… так и сделаю! Еще как сделаю! Я подниму против него народ. Хватит клерикальной тирании! Долой обскурантизм! Я стану здесь апостолом просвещения, буду прививать вкус к чтению литературы, организую клуб свободных дискуссий, и каждая семья не будет больше сама по себе: мы станем устраивать совместные праздники, пикники, драматические спектакли. Мне уже кое-что предложила Микаэла, и теперь пас ничто не удержит. Пусть скандал. Ежедневные скандалы, пока народ не привыкнет и не порвет с предрассудками… Это правда, — я был на собрании спиритов, но разве это не свидетельствует о моем стремлении вникнуть в то, чем интересуется все человечество? Если спиритизм обман или заблуждение, надо бороться с ним. Попав под влияние сеньора священника, никто здесь не читает, никто не заботится о том, чтобы приумножить свои знания, стать более образованным. Бот что меня возмущает! Хватит игры в благоразумие, ты еще узнаешь, каково иметь меня врагом». Пылая гневом, Луис Гонсага вышел из церкви и стал кружить по улицам селения. Улицы и все селение опустели, обреченные на суровое безлюдье; лишь сверкает безмолвное утро причастия, — ни прохожих, ни перезвона колоколов, — нашептывает что-то легкий ветер, приносящий весну, тихо проплывают отчекапенные серебром воздушнейшие облака. Свежесть. Напряженная, возбуждающая свежесть утра.