Перед грозой

По случаю прибытия жандармов и нового политического начальника во вторник всем хотелось повторить вчерашний заупокойный звон, но царила такая тишина, словно и сами звонари ушли в мир иной.

6

В субботу была проведена, согласно уставу, ассамблея Дщерей Марии. И катехизис. Ассамблея вызвала интерес, поскольку в течение всей недели не было никаких собраний; во вторник не приглашали из Братства покровительства бедным, в среду — из Общества святого Висенте, в четверг — из Апостольского братства, в пятницу — из Благостной кончины. Не было и занятий хора. Дни проходили еще тоскливее, чем раньше: все устали и были угнетены наступившими буднями, столь непохожими на праздники. Всем было грустно, что праздники кончились. Серая пасха. Шум работы — замедленный, ленивый. Петушиное пенье, мычание скота, лай собак — тоже вялое, глухое, дремотное. И колокола.

Родригесы не пошли на поминальную службу по донье Таче. Решили пренебречь. А Микаэла задумала сделать Дамиана орудием своей мести: странно, что раньше она его не замечала, а ведь он как раз то, что надо.

Нового политического начальника, говорят, зовут Элиодоро Фернандес, — говорят, не дурак выпить и любит похваляться своими подвигами.

Они вернулись с Севера

1

Семена сорняков приносит ветер, а эти сорняки появляются сами по себе, но вреда от них куда больше, чем даже от погонщиков. (О кровавых раздорах в семьях, на полях и говорить не будем. И еще неизвестно, что хуже: их отсутствие пли возвращение.) «Хуже, что они возвращаются», — считает большинство. «И то, что они заработали, пользы не приносит». — «Возомнят о себе, и родной край им уже не по вкусу». — «Многие и работать здесь не хотят, дескать, какая здесь работа, на все пальцем указывают, все осуждают». — «Дурной пример всем подают, смеются над верой, родиной, обычаями», — «Сеют зависть, убивают любовь к земле, соблазняют других покинуть это нищее, грязное селение». — «Это они занесли сюда идеи масонства, социализма, спиритизма». — «И неуважение к женщинам», — «Все они — пустомели». — «Развращенные». — «Драчливые». — «Вот-вот, самое главное — драчливые». — «Бога не боятся — о чем еще можно говорить?» — «И чем их больше, тем больше они отравляют всем жизнь, никому не дают покоя: богачам — за то, что богачи; беднякам — за то, что бедняки; все им мешают и стоят им поперек дороги». — «Несчастный народ, несчастная страна». — «Только они — самые мудрые, самые отважные, и почему? Лишь потому, что примешивают какие-то чужие словечки к нашему христианскому языку, а ведь читать все равно не умеют, как и тогда, когда уезжали отсюда». — «А уж коли у них золотые зубы вставлены, так они готовы в любую минуту пустить их в ход». — «Щеголяют тупорылыми ботинками, фетровыми шляпами, широкими штанами да сорочками с манжетами и блестящими запонками». — «Волосы напомажены, как у заправских франтов, подбородок бритый, а сами косматые». — «А усы не одобряют». — «Шуты гороховые». — «Да еще какие, вон пасынок дона Педро Рубио, бедняга, даже забыл, что такое атоле [77] ». — «Плетку небось не забыл». — «Шуты». — «Что меня выводит из себя, так это их манера хохотать во всю глотку и сплевывать сквозь зубы». — «А разговаривают как — похоже, забыли и язык, которому родители учили». — «Они доведут нас до гибели; предатели они, вот кто, не знаю, право, по злому ли умыслу либо по глупости, но, по-моему, выслуживаются они перед этими гринго, а те их засылают к нам, чтоб с их помощью забрать у нас оставшуюся землицу, которую гринго не могли зацапать в прошлые разы». — «Чего уж никак не могу понять, так это почему женщины вокруг них так и вьются».

77

Атоле — напиток из молотого, вареного маиса, распространенный среди мексиканской бедноты.

2

— Нет, падресито, уж простите, пожалуйста: дело в том, что, вернувшись, мы теперь способны понять, насколько несправедлива и тяжела тут жизнь, отчего так страдают люди. Почему, скажите, христианину нужно потеть день-деньской ради каких-то медяков? В то время как богачи всегда в выигрыше, и в большом, христианина-бедняка утешают сказочками, и ест он всю жизнь только маис да бобы, чтобы не сдохнуть от голода, «а там посмотрим, там посмотрим, каков будет урожай, может, в будущем году будет полегче». Если удается что-то отвоевать — ну, получит несколько метров парусины или перкаля, а вот из долгов никогда не выпутается, они переходят от отцов к детям, и никогда никто не сможет построить себе домишко, обзавестись собственной землицей, а если и был клочок, то пришлось или продать задешево, или отдать за долги, дети растут, а семья все живет в загоне вместе со скотиной, и не во что одеться, и в конце жизни людям даже не в чем уйти в мир иной. И я вам скажу, падресито, что далее так не может продолжаться: рано или поздно беднякам это надоест, и либо по-хорошему, либо по-плохому все должно измениться. Если говорить честно, то да, да, было бы лучше, если бы гринго пришли сюда и заставили нас жить другой жизнью — такой, как они живут, а не такой, как здесь, разве это жизнь? И кто ею наслаждается? Скажите мне, пожалуйста. Бедняки — нет, и богатые — тоже нет, они ведь даже не знают, для чего им деньги. Женщины все время работают, как рабыни, у них семья, всегда они одеты в черное, всегда запуганы. За что мы боремся? За потустороннюю жизнь? Ладно. Но, по-моему, и эту жизнь, здешнюю, мы можем прожить лучше, прожить как люди. Почему мы не можем есть досыта, не можем в свое удовольствие пропустить один-другой глоток, отвлечься от повседневных горестей, почему нам нельзя петь, ходить друг к другу в гости, вести себя свободно, разговаривать с женщинами, одеться к лицу и чувствовать себя людьми, как эти гринго, они, по крайней мере, не ханжат. А что здесь — всю жизнь живем в печали, без конца вздыхая, даже не зная отчего; дышать полной грудью и то считаем грехом, и нам дагке нравится заставлять себя страдать. Нет, это не жизнь, падресито, вы уж меня простите, пожалуйста. И те из нас, кто узнал, что от жизни можно получать радость, уже не может примириться со здешними обычаями. Нет, падресито, я считаю, что зло — в несправедливости и тем более опасно, когда все делается тайком и все друг друга обманывают. Вы, конечно, мне не скажете, что мужчины здесь перестали быть мужчинами и в их жилах уже не течет горячая кровь. И тем, кто повидал жизнь, невозможно прикидываться здесь дохлыми мухами, а том более — мокрыми курицами. Но, как говорит пословица, кто у святого поскользнется, тот о дьявола споткнется, простите меня, пожалуйста. Но все нужно делать как положено. Хуже всего притворство, еще хуже — насилие: упряжка лопнет — все и разбегутся. Вот здесь, например, столько несчастных женщин, они готовы бежать хоть на край света, а ведь у них могла бы быть совсем другая судьба, имей они право поступать согласно своим чувствам, ни от кого не прячась. Мы все ясно видим, за это нас и осуждают, а мы просто говорим, что думаем. Такое положение, как здесь, повторяю, длиться долго не может. Я согласен, здесь действительно никто не умирает с голоду, но вы но будете отрицать, что люди едва-едва концы с концами сводят, и вы прекрасно знаете, как убога их жизнь и сколько нужно работать, чтобы влачить даже такую жизнь. Поезжайте в Куэрнаваку, в Пуэблу, в Чиуауа, где я работал, и увидите, какой там ад на сахарных плантациях, бескрайних латифундиях; хуже рабов живут люди, а того, кто поднимет голос, прихлопнут, в лучшем случае оставят полумертвым, избив плашмя саблей; по я видел такие пытки, что и христианским великомученикам не снились. Здесь не представляют себе, что происходит в других частях республики; заваруха начнется — нас захватит врасплох. Мексика — это ведь не только наше селение, и вы, падре, — извините, что так говорю, — не должны закрывать людям глаза на то, что делается вокруг. Не буду спорить — и в Соединенных Штатах очень много дурного, но по сравнению с нами люди там живут в других условиях и пользуются свободой. Нет, я также не хочу отрицать, что кое-где в Соединенных Штатах, особенно в Техасе или в Калифорнии, с мексиканцами обращаются как с животными. Ну, да это потому, что и Техас и Калифорния от нас близко и те же порядки, что и у нас, а если поехать дальше на север — там все иначе; да и, кроме того, даже в Техасе и в Калифорнии все зависит от места, куда попадешь и как себя поставишь, — я, например, там жил привольно. Говорят, мы там надрываемся ради денег и наши деньги пахнут потом, а на самом деле мы просто но знаем цену деньгам и не умеем ими как следует распорядиться; и все же каждый зарабатывает там в четыре раза больше, чем мог бы заработать здесь, и не на бумаге, а в наличных долларах. А когда возвращаешься, едва пересечешь границу, видишь уже совсем другое — как к тебе относятся твои же земляки, ну и, конечно, наступает разочарование. Вот в этом причина того, почему многие ничего здесь не хотят делать, только мечтают о том, как бы вновь уехать. Пусть будет это называться как хотите: социализм, либерализм, но, по правде говоря, я думаю, что это не против религии, если человек хочет быть человеком. И вы со мной еще согласитесь. И вы не будете отрицать, что если веревку натягивать чересчур, она может лопнуть. А что потом?

Наш ревностный почтовый инквизитор, — говорит падре Видриалес в беседе с падре Месой, имея в виду падре Рейеса, — наш ревностный инквизитор, похоже, терпит провал в своих попытках уговорить жителей принять в свое лоно вернувшихся с Севера, он ходит по домам, убеждает всех примириться с этой необходимостью, но достаточно малейшей осечки, и все пойдет прахом. Это все равно что решетом воду носить. Как вы думаете?

— Потерянное время, — ответил падре Меса.

— И все же откладывать нельзя. Надо что-то делать, и немедленно, но идти следует не по этому пути. Дело не терпит отлагательства: ведь даже те, кто на Севере не обратились в протестантство и не стали пособниками гринго, по меньшей мере возвращаются равнодушными к религии. А вы что бы предприняли?

— Я устал и болен, мне это уже не по силам, да и к тому же все это выходит за пределы моих обязанностей. Оставьте уж мне мессы и исповедальню. Я достаточно боролся в прошлом. В мое время…

— Я просто запретил бы им доступ в церковь, как заядлым грешникам. Отказал бы им во всех таинствах — им и их семьям, кроме, конечно, последнего причастия…

— Если наш приходский священник, с его куда более суровым характером, ничего подобного не предпринимает, значит, он надеется, что лаской скорее добьется своего. По, как видно, вы бы не возражали, если бы его усилия оказались тщетными.

— Меня, как и вас, весьма беспокоит дух самоуверенности, с которым молодые принимаются и за то, и за другое — как бы заявляя нам, старшим: «Смотрите, ведь это все вы должны были делать».

— По правде говоря, меня это уже не тревожит, пусть меня оставят в покое, и пусть каждый действует в согласии со своей совестью и со своими силами. Благодарю господа бога за то, что никогда он не возлагал на меня большей ответственности, и я никогда не жаждал лучшего прихода или капелланства, и успехи моих коллег зависти у меня не вызывали. Здесь дон Дионисио вначале от меня требовал большего, чем я смог бы сделать. Но потом и он оставил меня в покое. Я не понимаю того, что нынче происходит, в мое время…

— Ах, падре Меса! Временами я завидую вашей выдержке.

— Возраст, Видриалес, возраст. И не стоит вам кипятиться из-за северян, из-за юного инквизитора, из-за доброго, но столь требовательного Дионисио, из-за падре Исласа с его хороводом кликуш обоего пола, да не случится с вами того, что случилось с бедным Гонсагой в нашем селении.

— Как я хотел бы попросить назначение на новое место! А если бы получил приход — уж я бы удивил мир!

— Прежде всего отослали бы назад северян. А что бы вы сделали с падре Рейесом?

— У вас еще хватает сил для шуток, падре Меса.

— Нет, мне не до шуток. Да воцарится мир и согласие среди служителей христианской церкви. А все же, если Рейес потерпит поражение, не думаете ли вы сами вмешаться в это дело?

— О нет! Я лишь исповедую всех, кто в этом нуждается и в селении, и на окрестных ранчо. Однако вы можете быть уверены в провале нашего инквизитора. Мне известно, что кое-кто из северян уже высказал ему…

— Нет, падресито, думайте, что хотите, но вряд ли вы чего добьетесь… Если бы, скажем, организовать что-то вроде клуба взаимопомощи, какие я видел там, и устраивать собрания, праздничные вечера и даже… простите, пожалуйста, но я уж скажу, — танцульки. А чего здесь особенного, там, на Севере, в католических церквах после богослужения крутят кино, открывают благотворительные базары, показывают театральные постановки! А если вы хотите заставить всех моих товарищей молиться или исповедоваться и пригласите на собрание наподобие ассамблей Дщерей Марии или на прогулку, но чтоб только одни мужчины, без женщин, — я вам сразу могу сказать, что никто за вами не пойдет. А вот если вы будете печься но только о своем, а и о том, как помочь человеку, если он заболел пли лишился работы, о том, как помочь ему заработать на жизнь, да прибавите немножко праздников — оркестрик, хор, красивые песни, а то и драматический спектакль, — тут вы увидите, как все ладно пойдет… А если по-другому — будем толочь воду в ступе. Зачем? Я и сам ни за что за вами не пойду.