Перед грозой
Шрифт:
3
Хотя ничего вроде он не замечал, однако Бартоло Хименес, муж Бруны, бывшей невесты Дамиана, заподозрил, что Дамиан пытается вновь растревожить ее сердце. И эти страхи, будто стая сопилотов [78] , вилась над его головой, не оставляя в покое ни на солнце, ни в тени, ни во сне, ни наяву. Ему все мерещилось, что другие говорят с ним какими-то намеками, посматривают на него с сожалением или с насмешкой. Если и раньше он не осмеливался взглянуть жене прямо в глаза, в силу какой-то робости или, скорее, какого-то стыда: словно он вдруг увидел бы ее голой, — то сейчас у него и вовсе не хватало смелости выдержать ее взгляд, в котором он боялся открыть нечто предвещающее несчастье. Друг другу они ничего не говорили и даже как будто скрывали друг от друга, что знают о встревожившем их возвращении. Однажды, в ночь на святую субботу, отведя в сторону взгляд и каким-то глухим голосом, Бартоло проронил, что он был на бдении у тела доньи Тачи, однако ничего больше не сказал. Бруна нарочито
78
Сопилот — черный стервятник, широко распространенный в Мексике и других странах Латинской Америки.
А не было дыма без огня. В тот самый день, когда донья Гача испустила дух, Бруна узнала, что Дамиан ее разыскивает; и в ту самую ночь, в страстную субботу, она даже слышала, замерев, пьяный голос северянина, который бродил возле ее дома, и бедная женщина чуть по умерла от страха, боясь, что вот-вот вернется Бартоло, и придется волей-неволей ему все рассказать. Потом она заметила, что Дамиан поджидает ее то у выхода из церкви, то на площади, то попадается ей на пути, когда она выходит по своим повседневным делам, однако всякий раз она делала вид, что не видит Дамиана, опасаясь, что он может с ней заговорить, и под любым предлогом старалась или не покидать дома, или брала кого-нибудь с собой. Бесчинства северян порождали множество слухов, и слухи эти не давали покоя Бартоло. Кто, кроме возвратившегося с Севера, мог семнадцатью ударами кинжала убить несчастную, которую нашли в ручье Кауистле? Тело ее было превращено в кровавый фарш, а рот заткнут таким же шейным платком, какие носили северяне, да и кинжал был явно куплей на Севере. А кто как не северяне в последнее время похищают девушек? (Бартоло охватывала дрожь при мысли, что он сможет стать первым, у кого украдут жену.) Не просто так сын доньи Эуфроснпьн угодил на электрический стул, а Романа Лопеса посадили на девяносто лет в тюрьму. Разве можно доверять этим северянам. Вон там стоит Бауделио Браво, который только в парикмахерской задолжал более пятидесяти песо, а вот Флорентино Барриос — с него в лавке «Ла пас» потребовали триста песо, которые он должен с незапамятных времен, а он вместо денег вытащил пистолет и чуть всех не перестрелял; еще немного — и от этих северян вся торговля пойдет прахом. Дон Хувентино, портной, тоже ничего не может поделать с этими жуликами, — они, похоже, в Соединенных Штатах только и выучились что разным словечкам да вранью; не у того ли дона Хувентино, как раз на последних праздниках, Чокнутый выпросил костюм, только что сшитый для Хулиано Сото, сказав, что костюм ему понадобится на часок-другой, показать дяде, дону Аркадно, который должен был решить, такой ли заказать или получше. А вот сейчас бедный портной не знает что и сказать Хулиапу! Сам дьявол, видно, помогает северянам надувать доверчивых жителей. Два месяца тому назад явился утром Хуан Мендес к дону Закарпасу Товару и сказал ему, что пришел, дескать, по поручению дона Иносенсио Родригеса насчет тех дел, о которых вчера вечером шла речь, я принес расписку на пятьсот песо: дон Закариас должен выдать предъявителю сего эту сумму, поскольку сам дон Иносенсио не смог приехать — ему пришлось срочно отправиться на свое ранчо. И кто с тех пор видел Хуана? А кто видел Тересо Вальехо после того, как тот на диво ловко увел у дона Кайетано Гарсии лучшего из его копей? То обманом, то угрозами, то со слезами на глазах, прикидываясь умирающими с голоду, они у одного забирают товары, у другого — денежки наличными, как бы взаймы, у третьего — маис и бобы, крадут или режут скот; они хуже койотов, крадущих кур из курятника; нет огорода, чтобы они там все не выкопали, — все разоряют и громят дотла. И всюду и всегда у них — пистолет на прицеле…
Человек миролюбивый, Бартоло все же решил купить револьвер и хотя ни разу в своей жизни оружия в руках не держал, отныне каждый день уходил из селения и практиковался в стрельбе по мишени.
— В последние дни, Бартоло, ты чем-то чересчур озабочен, что с тобой? — как-то вечером спросил его Саломэ Торрес.
Бартоло смущенно начал бормотать, не зная, что бы такое выдумать поубедительнее:
— Долги, знаешь… А кроме того, ведь еще какой выдастся год, вдруг случится засуха, как пророчит календарь…
— Старина, а почему ты не обратишься к волшебному камню, который Нестор Пласенсиа привез с Севера? Что, не слыхал? Все мы, кто видел, попросту диву давались. Этот камень предугадал смерть доньи Тачи, указал место, где спрятаны деньги Сатурнниы Руэды, на которых так нажился Маргарито Лисарде, и смотри, сколько времени прошло с тех пор, как умерла ростовщица, а и поныне никто не мог доискаться, где спрятаны ее деньги! Этот волшебный камень предсказывает погоду и судьбу каждого крестьянина;
вот, например, самому Нестору Пласенсиа он дал совет не ездить на рыжих конях, а мне велел не выходить из дома во время грозы; Дамиану Лимону предсказал, что он угодит в тюрьму из-за женщины, Лукаса Руано предостерег от женитьбы на привереде, а также поведал о судьбе сына дона Альфредо. Враки не враки, но сам видишь, пет ничего скрытого ни в прошлом, ни в будущем, чего бы не разгадал этот волшебный камень. Откуда, по-твоему, Нестор раздобыл деньжат? Тебе хорошо известно, что вернулся он без единого сентаво, а сейчас у него и дом и ранчо. Но, не сходя с места, поклялись мне все сохранить в тайне, потому как, если наши священники узнают про камень, ты можешь себе представить, что за содом-гоморру они учинят. А они могут спросить у тебя, тебе и еще кое-кому они доверяют. Кроме того, если ты не поклянешься и не дашь честное мужское слово, то и сам Нестор тебе ничего не скажет.Бартоло поначалу колебался, опасаясь западни, но в конце концов решился: ведь это единственный способ разобраться в их плутнях и выяснить, почему так везет северянам.
— Ты можешь, если захочешь, говорить даже с покойником, и тебе ответит его дух; ты сам убедишься, что во всем этом нет и не может быть никакого обмана, — повторял ему Саломэ.
«Вот-вот, должно быть, это и есть спириты», — размышлял муж Брупы. И все же его, как доброго христианина, одолевали сомнения, и, словно угадав их, Саломэ ему сказал:
— Ты ведь слышал о смертях, которые ничем нельзя объяснить. И если ты не хочешь, чтобы с тобой что-то случилось, дурень ты этакий, реши сам, советоваться тебе с волшебным камнем или нет. Но даже собственной тени ты но должен открыть то, что я тебе доверил, и доверил, желая помочь тебе вылезти из затруднений. Не будь дураком.
Бартоло возмущенно воскликнул:
— Ты что, старина, мне не веришь?
— Тебе-то я верю, однако нелишне тебе знать, чем ты рискуешь, если развяжешь язык.
А вдруг удастся поговорить с двоюродным дядей, покойным доном Валтасаром, ведь никто до сих пор но разузнал, где запрятаны все его деньги, — у него их было немало, а семью оставил в нищете.
— Вот, смотри, как-то вечером одна сеньора… (не буду называть се имя), большая любительница читать книгу «Двенадцать пэров Франции», смогла побеседовать с духом Карла Великого, который ей рассказал куда больше, чем написано об этом в книге, и чего даже Нестор не знал, впрочем, он и читать не умеет.
Но главное — разгадать намерения Дамиана, и еще того важнее — намерения собственной жены. Быть может, камень расскажет ему о сыне дона Тимотео? И посоветует с ним поговорить? Раскаленными гвоздями в мозгу пылали слова Саломэ: из-за женщины Дамиана бросят в тюрьму. Из-за женщины!
— Когда дашь клятву и честное слово, мы пойдем к Нестору, — он берет пять песо за вступление в его клуб, — чтобы он указал место и час, а до того я с ним переговорю, чтобы он тебя принял одного, за это тебе придется заплатить еще десять песо, он берет дороже, но ради тебя…
Еще не освободившись от колебаний, Бартоло все нее решил навестить Нестора; он отдал первые пять песо, и после новых клятв и новых угроз ему была назначена ближайшая ночь: его будут ждать на углу кладбища в десять часов вечера, откуда его приведут в дом, там будет устроен сеанс; ему придется согласиться с завязанными глазами пройти в комнату, где находится волшебный камень, пистолет с собой но брать, а кроме того, надо захватить на всякий случай еще десять песо за то, что его принимают вне очереди. («Понятно, — подумал он, — при таких предосторожностях никто, конечно, не мог узнать про этот клуб».) Чем больше все это окутано тайной, тем дороже обходится. Конечно, он готов заплатить десять песо, лишь бы не встретиться там с Дамианом. Дамиан, все время Дамиан.
В день сеанса он постарался ранее обычного ускользнуть из дому, и так, чтобы ничего не объяснять жене. А что, если все это подстроено северянами? Если это просто-напросто уловка, чтобы в определенный час задержать его, и Дамиан тогда сможет проникнуть к нему домой! «Да, да, какой я все-таки дурак, не подумал об этом. А пять песо, что уже им дал? Хм, околпачили меня! Но если однажды провели, во второй раз не удастся. Да, оплели! Еще бы немного, и попал бы в силки, хуже, чем Хувентино, хуже, чем Кайэтано Гарсиа, хуже, чем дон Закарпас Товар. Северяне, сукины дети, они мне заплатят! А если все это мне лишь мерещится… Нет, нет, теперь никто меня не вытащит из дома…»
И добрый дон Бартоло принимается смазывать свой пистолет в ожидании ночи. «А Дамиана Лимона бросят в тюрьму — из-за женщины…»
Разноцветные шарики
1
Его прислали основать здесь клуб сторонников Корраля и за переизбрание президента [79] . Однако новый политический начальник не захотел обнародовать цели своей миссии, пока не переговорит непосредственно с приходским священником, а последнего разбирало любопытство, чем вызвана такая настойчивость приехавшего, который сразу же по прибытии попросил разрешения навестить и приветствовать падре.
79
В сентябре 1910 г. диктатор Порфирио Диас объявил, что он выставляет свою кандидатуру на пост президента Мексики; одновременно его ближайший друг и сподвижник Рамон Корраль (1854–1912) выдвинул свою кандидатуру на пост вице-президента.