Перед праздником

— Мамочка, о чем ты? Он не будет больше драться и хулиганить не будет, мы накажем его.

— Уйди ты от меня! — Татьяна оттолкнула изумленную девочку и громко зарыдала. — Жизнь уходит! — в каком-то отчаянии повторяла она. — Поймите, жизнь уходит! — Слезы душили ее, казалось, сердце не выдержит этого отчаяния, этих слез.

Кутик перестал лизать свое блюдце, виляя хвостом, подошел к Татьяне, поднял мордочку, прислушиваясь к непонятным звукам, и начал лизать ее руку. Нина привела тетю Нюру; она держалась рукой за ее передник и испуганно смотрела на мать.

Тетя Нюра молчала. Молча села на диван, прижала к себе Нину и гладила огрубевшей рукой белокурые волосы. Девочке показалось, что тетя Нюра прошептала:

— Сыны мои, а вы где лежите? Знаете ли вы, как рыдают ваши жены?.. — Но когда девочка подняла голову и посмотрела, губы тети Нюры были плотно сжаты.

Стенные старинные часы громко пробили три. Нина увидела, как мать и тетя Нюра вздрогнули. Потом тетя Нюра сказала:

— Опоздаешь на работу.

Татьяна засуетилась, вытерла лицо полотенцем, подошла к зеркалу. Заплаканные глаза казались припухшими, влажные щеки — непривычно яркими. «Да, да, старею, — мысленно говорила Татьяна, — кожа на шее стала морщинистой, съеживается, а под подбородком уже чуть обвисает. Это старость, а я и не замечала. Как выросла Нина! Какие худенькие ножки! Тонкая, как тростинка. Валерка опять принес двойку, у Нины способности к рисованию, надо подумать о ней. Хватит цепляться за молодость, хватит выдумывать, все кончено. Снова жизнь по непонятной причине отняла то, что могло быть счастьем». Вслух Татьяна сказала:

— Парень ушел без обеда и утром плохо поел. Занесу завтрак в школу. Яичко сварить ему, что ли?

— Что там яичко! — Тетя Нюра поднялась с дивана. — Сама выпей хоть стакан чаю. А братику мы соберем, Нина и отнесет. Правда, доченька?

— Давайте, давайте, я отнесу, — охотно согласилась девочка.

И снова потекли однообразные, серые дни.

Зима была холодная. Канал рано замерз. На льду, под горбатым мостиком, ребята устроили каток. С утра и до позднего вечера там раздавались детские голоса и смех. Иногда, возвращаясь вечером домой, Татьяна сворачивала в сторону канала, смотрела на лед, на играющих детей, слушала их голоса и ни о чем не вспоминала. Только один раз, когда луна была такая яркая, что свет фонаря горбатого мостика казался лишним, Татьяна на секунду остановилась у перил мостика, и невольно у нее вырвалось:

— Нет, нет, не надо ни о чем жалеть, не надо вспоминать!

Высоко в небе прошел самолет. Татьяна долго наблюдала, как удаляются красные и зеленые огоньки. На мгновение тоска сжала сердце. Она прислушалась к голосам детей, играющих на льду, и пошла домой. И опять ночь она спала плохо.

Утром Татьяна получила письмо и посылку. Она долго рассматривала конверт, на котором вместо обратного адреса стоял только номер, а на марке — большой, незнакомый и необычный штамп. Валерке и Нине не терпелось узнать, что в посылке. Они даже перестали шевелиться и замерли, когда мать сняла крышку и вынула сначала две морские раковины, тщательно завернутые в вату, потом диковинную ветку с засохшими незнакомыми фруктами. Татьяна разрешила изумленным ребятам разбирать посылку дальше, а сама вскрыла конверт.

Письмо было от майора Фролова. Он просил извинить за посылку, но ему так хотелось, чтобы два маленьких драчуна посмотрели, какие диковинные вещи бывают на свете и на том острове, где сейчас он живет. В конце письма Фролов писал:

«Одно из трех — или мне очень понравился ваш город, или я хорошо помню тот вечер, после бала, когда мы познакомились. В чем дело, не знаю! А впрочем, виноваты, верно, во всем лебеди, плававшие ночью по каналу. А может быть, луна? Только у вас она так светит. Почему-то я на всю жизнь запомнил этих лебедей и какая была луна».

Уже после подписи майор спрашивал:

«А кто же все-таки тогда обидел Кутика? И кто его защищал? Во всяком случае, я очень люблю собак и особенно маленьких кутиков. Скоро окончится срок моей командировки, может быть, вы разрешите мне навестить вас? Город у вас очень красивый, и я хотел бы еще раз в нем побывать. Может быть, на мое счастье, стемнеет не так рано, и нам удастся все осмотреть!»

Татьяна читала письмо, и непрошенные слезы медленно катились по лицу, она не замечала их и не вытирала. Крупная слеза матери упала на руку Валерке, и он спросил:

— Почему ты плачешь, мама?

Татьяна посмотрела на сына веселыми, но полными слез глазами и сказала:

— Потому что я глупая.

Нина даже перестала чистить банан и опустила его на стол, но сразу опять схватила, прижав к себе. Валерий заметил ее движение и сердито сказал:

— Не прячь, никто отнимать не собирается, здесь всего послано поровну.

Успокоенная дружелюбным голосом брата, девочка спросила мать:

— А почему ты глупая?

Но Татьяна не ответила. Ей вдруг захотелось надеть платье, в котором она была в тот вечер, когда познакомилась с Фроловым.

Ландыш запылился и чуть съежился. Татьяна долго и тщательно сдувала пыль, выпрямляла каждый лепесток.

Нина переложила свои подарки в угол к куклам, вздохнула.

А Валерий долго и внимательно смотрел на мать и спросил:

— Куда это ты уходишь?

— Никуда.

— Не понимаю. Никуда не уходишь, а наряжаешься, — сердито заметил он.

— Я сама не понимаю, — засмеялась Татьяна, продолжая рассматривать себя в зеркало.