Перед разгромом

— Не знаю, почему дяде гневаться на меня за это. Кроме зла, русский посол ничего ему не сделал.

— А давно у тебя от него известия? — все тем же сдержанным тоном продолжала свой допрос пани Анна.

— Он две недели тому назад поздравлял мою Касю с днем рождения и прислал ей подарков.

— Две недели — много времени, моя дорогая.

— Вы узнали что-нибудь новое? — спросила Мнишек.

— Я знаю, что если «пане Коханку» писал своим родным две недели тому назад, что от князя Репнина ему ничего нельзя ждать хорошего, то теперь он ничего подобного не напишет.

Клубок был домотан. Потоцкая бросила его в корзину с шелками на столике рядом с пяльцами и поднялась с места.

— Пора одеваться к обеду, мои пани. Темнеет, и начинают освещать залы. Сейчас музыканты соберутся, — объявила она, указывая на окна выступавшего крыла замка, в которых загорались огни. — Посмотри, моя Юльяния, все ли готово в уборной гостей и ждут ли их горничные и волосочесы.

Розальская вышла исполнить поручение и увидала в конце длинного светлого коридора аббатика, оживленно беседовавшего с каким-то прелатом по-итальянски. Не будь Юльяния так озабочена собственными мыслями, она узнала бы, что аббатик передает своему слушателю подробности только что слышанного в будуаре ясновельможной. Итальянский язык она знала так же хорошо, как и французский, но ей было не до чужих тайн — у нее была своя, которая в этот день мучила ее нестерпимее, чем когда-либо.

Когда дверь за Розальской затворилась, пани Анна вернулась к прерванному разговору.

— Мы с Салезием думаем, что у нас достаточно много врагов в Европе, чтобы враждовать с теми, которые менее других желают нам зла, и я опять повторяю, что князю Радзивиллу будет неприятно узнать, что его близкие родственники нападают на москалей именно в такое время, когда он ведет переговоры с русским послом о своем возвращении на родину. Ну что, моя дорогая, все ли готово для наших гостей? — прервала она свою речь, чтобы обратиться к вернувшейся Юльянии.

Это значило, что ничего больше от нее не узнают, и, как ни интересно было бы ее слушательницам узнать подробности сообщенной им новости, ни одной из них и в голову не пришло предлагать вопросы, рвавшиеся у них с языка. Они вышли из будуара, не узнав, откуда у нее такие интересные вести и скоро ли можно ждать их осуществления.

Розальская намеревалась вместе с ними покинуть будуар, но не успела она дойти до середины уже освещенного лампами коридора, где уже ни аббатика, ни прелата не было, как громкое: «Юльяния!», — раздавшееся из будуара, заставило ее поспешно вернуться.

— Пойдем в уборную, ты мне поможешь переодеться, а тем временем мы кое о чем переговорим, — сказала пани Анна, направляясь к маленькой двери в просторную комнату, где у туалета с зажженными свечами дожидались камеристки.

К одеванию ясновельможной все уже было готово: пышное атласное палевое платье, украшенное дорогими кружевами, красивый тюрбан из блон с белыми перьями, бальная обувь, длинные белые перчатки и все прочие принадлежности были в должном порядке разложены на столах. От воды в хрустальном умывальнике на мраморном столе, в глубине комнаты, разливался запах свежих роз, а туалетный стол посреди комнаты был уставлен всем необходимым для интимного туалета знатной дамы средних лет, желающей казаться по крайней мере лет на десять моложе, чем она была на самом деле.

— Ступайте, когда надо будет, я вас позову, — обратилась она к камеристкам. — А ты, Юльяния, вспомни старину, когда ты причесывала меня в Версале на маленькие вечера королевы, — сказала она Розальской, опускаясь на стул перед туалетом.

Юльяния принялась расчесывать ей волосы.

— Почему явилась ты сегодня так поздно? Я жду тебя с утра, а ты изволила приехать, когда у меня уже вся гостиная была полна народом, — продолжала пани Анна уже не с ласковой нежностью, а раздраженно и сурово, причем ее лицо сделалось сердитым.

— Я не могла раньше приехать, моя пани, — начала было оправдываться молодая женщина, ловко подхватывая тяжелые волны чуть-чуть седеющих волос Потоцкой и расчесывая их черепаховым гребнем, прежде чем осыпать пудрой.

— Не могла оправиться от вчерашнего посещения? — прервала ее ясновельможная со злой усмешкой, следя в зеркале за смущением Юльянии. — Никогда не думала я, чтобы ты была так глупа! Дай мне румяна. У тебя москаль провел вчера весь вечер. А разве я не запретила тебе принимать его? — с возрастающим гневом продолжала пани Анна, взяв из дрожащих рук Юльянии фарфоровую баночку с румянами и осторожно кончиком пальца втирая их в кожу лица: на щеках гуще, чуть-чуть на подбородке и крошечку на кончиках ушей, в то время как Розальская мастерила на ее голове высокую прическу с пышно взбитыми локонами. — Москаль просидел у тебя до полуночи…

— Только до десяти часов, — робко пролепетала Юльяния.

— До полуночи! А сегодня весь замок знает об этом. От прислуги и до господ дошло. Приятно мне было слышать намеки Поцей, когда она подмигнула на тебя Мнишек при имени Аратова? Ты покраснела, как воровка, пойманная с рукой в чужом кармане… Противно было смотреть на тебя. Стыдно не уметь скрывать свои чувства и выставлять их на посмешище всего света! Можно подумать, что я не заботилась о твоем воспитании, что ты выросла, как дикая трава в поле, без полуры, без хороших примеров, не в замке графини Потоцкой, а на какой-нибудь мызе. И чем же думаешь ты все это кончить? А? Москаль, женатый, двое детей! Бабка, столетняя ведьма, еще жива и может прожить долго, состояние почти все — ее! Ты глупа, дочь моя, вот что я тебе скажу!

— Он разведется с женой…

— Каким это образом? У москалей не дают развода.

— Я надеюсь повлиять на него. Он примет нашу веру. Пани Анна пожала плечами.

— Если останется жив, — глотая слезы, прибавила Юльяния.

— Почему ему не быть живым? Драться, что ли, с кем-нибудь намерен из-за пани Розальской? Этого еще недоставало! С кем? Какие у тебя еще обожатели завелись?

— Пани обижает меня, никаких обожателей у меня нет. Аратов меня любит… он на мне женится, когда будет свободен… Жена его — сумасшедшая и припадочная… доктор обещал дать свидетельство, и он будет свободен. Он примет нашу веру и польское подданство… король обещал ему свое покровительство, обещал ходатайствовать за него перед русской императрицей. Он купит имение под Варшавой, чтобы участвовать в сеймах и поддерживать короля и ясновельможного моего благодетеля, киевского воеводу. Умоляю мою дорогую пани, мою покровительницу, мою вторую мать благословить на этот брак.

Прическа ясновельможной была окончена, оставалось только надеть тюрбан, и Юльяния, опустившись на колени, обливала руки Потоцкой слезами.

— Встань! Перестань дурить! Рано просить благословения, когда развода еще нет и он — не католик и не польский подданный. Ты много наболтала, и ни слова путного не сказала. Вижу только, что у вас зашло дальше, чем следует, и что ты пренебрегла всеми моими советами и запрещениями. Но об этом после, сегодня мне не до тебя. Скажи мне только, что он затеял, чтобы за драгоценную жизнь его опасаться? Выдумка, верно, чтобы тебя, дуру, напугать? Видит, что ты с ума по нем сходишь, и смеется над тобой!

— Он обещал пану Мальчевскому помочь ему выкрасть невесту.

— Эльжунку Сокальскую? Ну, разве я не была права, утверждая, что этот бес Аратов — такой же сумасброд, как и все русские! Какая ему надобность вмешиваться в эту глупую историю, да еще перед сеймом, когда такие люди, как Сокальский, нам нужны? Он — один из надежнейших клиентов Салезия, человек почтенный, богатый и с весом. Он обещал нам голосов тридцать по крайней мере, и теперь, разумеется, ему будет не до сейма, когда у него увезут дочь. Хорошо еще, если в свалке его самого не зарежут! Зачем ты мне этого раньше не сказала? Салезий принял бы меры: Мальчевского с приятелями можно было бы заарестовать, а Сокальского предупредить о том, что против него умышляют головорезы.