Перешагни бездну

Молиар ничуть не стушевался, когда мистер Эбенезер быком ринулся на него с обычными своими грубостями:

— Дьявольщина! Опять вы здесь! Кто вас пустил?

— Для йогов нет стен, но на сей раз портье внизу удовлетво­рился нашей визитной карточкой в обертке из довольно ценных купюр.

— Опять карточка! Вы лучше сделаете, если сейчас же убере­тесь со своей визитной карточкой.

— Не раньше, чем её высочество соблаговолит приказать мне, — все с той же улыбочкой промычал Молиар и громко шлепнул губами.

— Послушайте, вы! — надменно проговорил мистер Эбенезер.— Я не знаю и знать не желаю, зачем вы ворвались сюда в гости­ную. Но предупреждаю, что если еще будете надоедать и...

— ...и федеральная полиция прервет дервишеское паломни­чество некоего йога, хотите вы сказать. Ф-фу! Боже правый! Что швейцарской полиции до веселого легкомысленного жуира-инду­са, развлекающегося в меру своих средств в стране, где все толь­ко и делают, что развлекаются и... платят за развлечения.

— Довольно! Мне некогда!

— Что предосудительного в.фантазии сегодня одеться факи­ром, а завтра лордом? Что противозаконного, если коммерсант Молиар захотел представлять экзотический Восток, а завтра ре­шил показаться перед всеми «как денди лондонский одет». Что из того, если умный эксплуатирует человеческую глупость: с картеж­ником перекидывается в картишки, с китайцем играет в маджонг, с коллекционером собирает раритеты, с любителем роз толкует о розах. Да и вы сами не откажете мне в остроумии, в умении рассказать анекдот, показать изящный фокус... Смотрите! Р-раз!

И он вытащил из носа ошеломленного Эбенезера носовой пла­точек, за ним дру-гой, третий.

— Прекратите глупые шутки!

— А мне показалось, что вы шутник. Боже правый. И разве неприятно вам, например, встретить за столом гурмана, отлично разбирающегося в пикантных соусах и тонких винах? Понимаю­щего в музыке! Могущего порекомендовать таинственные лекарст­ва! Могущего познакомить с изящнейшими швейцарками! Кстати, а пробовали ли вы вот такие сигареты?

Почти машинально мистер Эбенезер взял из массивного золо­того портсигара, протянутого Молиаром, сигарету.

— Пари, что ничего более божественного вы не курили, — да­вая прикурить, усмехнулся Молиар. — Даже в Аламуте у Старца Горы его верные мюриды-ассасины не наслаждались подобным табачком. Какие грезы! Какие видения! О, — вскочил он в покло­не при виде вошедшей Гвендолен, — простите невежливость! Я совсем забыл, — и он мгновенно принялся разворачивать неизвест­но откуда появившийся у него в руках сверточек.

Как ни была раздражена мисс, она не могла не воскликнуть:

— Какая прелесть!

Перед самым лицом её трепетала и зыбкой радугой перелива­лась прозрачная бенаресская кисея.

— Это вам, бесподобнейшая и прекраснейшая мисс!

И, как ни странно, дары-безделки растопили лёд. Непреклон­ные, жесткие воспитатели, принявшие только вчера категориче­ское решение не впускать к себе этого странного, подозрительного проходимца, не только очень мило приняли его и завтракали с ним, но и допустили, чтобы он встретился вновь с Моникой и бе­седовал с ней, правда, очень недолго.

Но Молиар не счел возможным злоупотреблять гостеприимст­вом мисс Гвендолен и мистера Эбенезера. Отвешивая изящные поклоны, он исчез, оставив запах спирта, гашиша, и восточных благовоний.

— Что с вами? — вдруг спросила мисс Гвендолен, поднимая глаза от кисеи, которую она примеряла к своим плечам у трюмо.

Мистер Эбенезер полулежал в кресле, глаза его медленно и пьяно бродили в пространстве. Язык ворочался во рту с трудом:

— Си-га-ре-ттт-а! Ошеломительный букет. Ну и проныра этот тип!

— Он очень опасен! Мне сообщили, что пороги здешних самых солидных банков отирает некий визирь госпожи бухарской эмирши Бош-хатын. Наш господин йог — уж не этот ли самый визирь. Да встряхнитесь, не спите! Примите меры: пусть сегодня же раз­узнают все про этого господина.

Не понадобилось и двух суток, чтобы получить из Лондона досье.

— Он такой же йог, как я сиамский король, — докладывал мистер Эбенезер мисс Гвендолен. — По-видимому, русский. Долго жил в Бухарском эмирате. По-видимому, горный инженер. Воз­главлял геологоразведочные экспедиции. Если это не ошибка, им интересовался покойный Керзон, даже, по-видимому, знал его лично. Какие-то проекты концессии на золотые прииски и нефть. Вот откуда у этого дервиша-факира-йога-циркового фокусника интерес к бухарской принцессе.

— Слишком много «по-видимому», но достаточно для того, чтобы сказать вам — вы шляпа, Эбенезер.

— Меры приняты. Больше он не переступит порога.

Но меры, видимо, запоздали.

Моника ушла. Вернее сказать, она не вернулась в «Сплэндид» с верховой прогулки.

Особенно нравились Монике из всех женевских развлечений прогулки верхом на лошади. Со всем увлечением молодости она пристрастилась к этому излюбленному времяпрепровождению мест­ной английской колонии. Девушка любила лошадей с детства... Узбекский кишлак — это кони: кони в арбе, кони под седлом, ко­ни в копкари. И хоть девочек в Чуян-тепа не поощряли ездить на лошадях, но Моника чувствовала себя в седле уверенно и сме­ло. А Аюб Тилла приводил порой во двор великолепных карабаиров, неведомо откуда взявшихся и неведомо кому принадлежав­ших. Позже, в Пешавере, Моника показывала чудеса верхового искусства, обгоняя в скачке не только изнеженную мисс Гвен­долен, но и таких великолепных наездников, как Пир Карам-шах или доктор Бадма. Она особенно любила скакать во весь карьер, чем приводила в изнеможение своих спутников по прогулке.

В окрестностях Женевы аллюр карьер у дам-амазонок не в моде, но именно однажды на довольно извилистой горной дороге Моника пустила своего английского скакуна карьером и скрылась вскоре из глаз мистера Эбенезера и мисс Гвендолен. И... не вер­нулась.

Головоломных троп, дорожек и пропастей в Альпах много.

Поиски её высочества принцессы велись долго, настойчиво, но никаких следов ни Моники, ни её английского скакуна так и не обнаружилось. Странную историю сохранили в тайне от прес­сы. В газетах не появилось ни строчки.

Намечавшееся в одной из авторитетных подкомиссий публич­ное выступление принцессы Алимхан с декларацией о защите су­веренитета и независимости Бухарского ханства пришлось отло­жить на неопределенный срок.

Строились самые невероятные догадки. Наиболее реальные пути вели к барону Ротшильду и его «шайке». Барон Робер отма­хивался и заверял: «Почёл бы за честь, если бы столь прелестное существо переступило порог моего жилища. За такой деликатес я отдал бы все, но, увы, я тут ни при чем!»