Перешагни бездну

Захлебываясь слюной, Алимхан с наслаждением рассказывал о том, что близ Гиждувана убили трех женщин, посмевших уго­ворить мужей вступить в колхоз. В Карши подожгли большевист­скую школу. В кишлаке Ялмата, что под Ташкентом, посланцы эмира распространяли слух о начинающейся войне с Англией, и дехкане вернули баю Шаабдурасулю сорок восемь танапов за­бранной у него во время земреформы земли. Имамы мечетей повсюду грозят беднякам и батракам небесными карами, чтобы не зарились на имения баев. Во многих районах батраки отказыва­ются брать вакуфные земли, принадлежащие мечетям и мазарам. Эмир ликовал:

— Напугались вероотступники! Ислам — залог нашего возрож­дения... Темному что надо? Молитва да аллах... Духовенство... си­ла... в его руках! Вакуфы — сто тысяч десятин... двести тысяч... Доход наши верные люди собирают в нашу казну... для джихада.., Вот купим у инглизов винтовки, патроны. В Бухаре в одном мед­ресе тайно живут и проповедуют пять ахунов. Для них мюриды-пастухи в секретном месте в степи... пасут пять тысяч баранов... тайком от сельсовета... И наш муфти Аскер Абдуллаходжа Садр, сохраняя улыбку коварства, проживает в Бухаре, и казий Ариф Ходжа Судур... Помните нашего шейхульислама Икрама... Сыпок его... тоже спокойно живет в Бухаре и замазывает глаза совет­ским властям... Да и Омархан с комиссарами ладит... живет...

— Омархан? — слегка поморщился Сахиб.— Сын расстрелян­ного казикалана? И он в Бухаре? Он ведь жил в Кундузе у аф­ган? Ещё, помню, проиграл в кости жену и сына и в придачу девятнадцать тысяч баранов.

— Да, да, сын мученически убиенного казикалана... А Хаджи Акрам Сабахеддин, а Абдулхаким, а Абдулхайр...— И эмир, зака­тив глаза, перебирал имена и фамилии видных духовных лиц, ко­торые остались в Бухаре и служат ему и его делу. Он хвастался тем, как много у него в Советском Узбекистане единомышленни­ков. Он хотел поразить воображение Сахиба Джеляла. Он все ещё попрекал своего советника, осмелившегося покинуть когда-то его, своего государя, в трудные времена. Но Сахиб Джелял вернулся к своему эмиру, и это вселяло в него уверенность. Такие мудрые и сильные сторонники очень нужны государю в его изгнании. И по­тому эмир спешил, захлебываясь и брызгая слюной, рассказать, как безотказно действуют могущественные силы Бухарского цент­ра Кала-и-Фатту, созданного еще в 1922 году на совещании в Кабуле представителей всех антисоветских сил. Он говорил и го­ворил.

Он забыл, зачем пригласил сюда, во Дворик Тайн, своего быв­шего визиря, совсем забыл, что мулла Ибадулла снова и снова ему твердил, что надо вызнать истинные настроения этого возник­шего из небытия странного человека.

Вновь эмир чувствовал себя школяром, слабым, беспомощным, таким, каким себя чувствует рядовой мюрид в присутствии своего наставника пира, трупом в руках мурдашуя.

И вместо того чтобы спрашивать, Сеид Алимхан многословно расписывал деятельность Бухарского центра: где, в каком селении Туркестана, на какой улице, в какой махалле, в какой мечети есть у него верные люди и что они делают. Главная цель эмира бы­ла — занятие должностей в исполкомах и комиссариатах «почтен­ными» улемами, своими большими чиновниками.

А Сахиб слушал снисходительно, но внимательно, приопустив тяжелые веки и поглаживая великолепную, всю в завитках асси­рийскую бороду. То ли ему прискучило многословие Сеида Алим-хана, но он вдруг резко спросил:

— Вы читали вот это?

— Чего?.. Чего?..— и эмир уставился на листок бумаги, который протягивал ему Сахиб.— Я самый слабый из рабов исла­ма... Читать?.. Почему читать... Глазная боль... читать ничего не могу...

— Это обращение к мусульманам, к населению Туркестана. Тут стоит подпись эмира Сеида Мир Алимхана, халифа всех му­сульман, ваша подпись, ваша печать. А вы знаете, что тут напи­тано? Знаете, что написали люди большой грамотности, как вы их называли, и государственного опыта? Такую чушь и бред они написали от вашего имени и от имени центра.

Щёки, лоб, губы эмира полиловели от напряжения. Он начи­нал понимать. Он заговорил возбужденно и капризно:

— Знаю, что хотят... Что писать... Глубокомысленные... Пони­мают в своих писаниях... Народ тёмен, чернь тупа... Тонкости излишни... Плов с курочкой не стоит давать... Вкус не поймут... Давать грубую... жратву... Грубая мысль грубым мозгам... Запу­гать страхом божьим... темных людей... Гнев аллаха! Тимур — был умный... Больше страха... Тимур... Минареты из живых лю­дей... все кругом трепетали... И у нас запугать... Чтобы побоялись шагнуть через порог сельского Совета... Вот... Не смели б смот­реть на красный флаг.

Бумажка все еще трепетала перед самым лицом эмира, хоть он своей пухлой ладошкой отстранял ее. Сахиб Джелял упорство­вал. Пришлось Сеиду Алимхану взять листок, исписанный калли­графическим почерком. Эмир покачал головой. Он узнал свою большую печать.

— Ну и что? В чем дело? — бормотал он, пробегая глазами текст.

Глаза у него болели совсем уж не так, чтобы он не мог читать:

— Разве неправильно? Тут все правильно... «Все племена и на­ции при благословенном эмире спокойно и счастливо жили, сво­бодно и счастливо исповедуя ислам»...— читал он вслух воззва­ние.— Хорошее правление... Справедливость... Эмир Бухары из мангытов... Музаффару... отцу Ахад хана свойственна... Столпы законности... были...

— Законность? — думал вслух Сахиб. — Бухарская закон­ность — бесстыдная плясунья в непотребном притоне...

— Танцовщица?.. О...— обрадовался Алимхан. — Из Египта приехала аравитянка... Танец живота... Кожа — атлас... Совсем на­гая... наши придворные старцы рты разинули...

— Вы отлично поняли, о чем я...— продолжал Сахиб Джелял.— Законность вы превращаете в проститутку, подобно той танцовщи­це... Вы тогда подписали фетву — выдать из вашей казны егип­тянке, даже не прикрывающей стыд, полпуда золота. Нагая законность! Бухарская законность!.. Это ваше воззвание — предел вашей законности — мне тайком вручил чайханщик в Байсуне... Эдакий смахивающий на мелкого воришку прокуренный анашист... Видно, и у меня внешность заговорщика, если такой мерзавец меня принимает за своего.

— Э, — забормотал эмир, — сыграем в шаш-беш. — Он не любил неприятных разговоров и принялся расставлять, громко стуча, шашки на доске.

— Там же в Байсуне народ рассказывал про тридцать два джихада эмира Музаффара в Гиссаре, про убийство тысяч пра­воверных мусульман таджиков в кугистанских селениях... Три­дцать два джихада, это не тридцать два «гиргиле» голой «закон­ности»— танцовщицы из Египта, пред глазами эмира...

— Джихад... Необходимость... Задиристые, непокорные кугистанцы... наказаны смертью...

— Раны на спине коня — наследство потомкам. Музаффарские беки-полковод-цы из голов кугистанцев складывали минареты, а женщин и стариков в пустынных местах морили голодом и жаждой до смерти. Девушек и юношей продавали на базарах в рабство. Законность! Память народа жива. Когда люди слушают воззва­ние Бухарского центра с вашей подписью, с вашей большой пе­чатью, они сравнивают прошлое и настоящее. Они слышат ваши призывы восстановить благословенный эмират и вспоминают про хлебные бунты в девятисотом году в Келифе, в девятьсот пер­вом — в Денау, в девятьсот втором — в Кургантюбе, в девятьсот третьем в... По-видимому, в восторге от вашей законности право­верные предавали ваших беков и чиновников мучительной казни у порога в соборные мечети.

Эмир запротестовал:

— Вспомнить старое... Неприятно... Зачем?

— А в тринадцатом году, когда восстания сотрясали трон, кто писал в Ташкент генерал-губернатору, кто плакал — посы­лайте русских солдат, спасайте! Мятежники были мусульмане, а солдаты неверные... Законность! Голая, без стыда и совести! И вы думаете, народ забыл?