Перешагни бездну

— Значит, она все же существует,— разочаровался Мирза Джалал.— И нам надо ее найти. А вот где?

— Она, боже правый, здесь! — возликовал маленький самар­кандец. — Сейчас!

Он снова засеменил неслышно по паласу своими мягкими ичигами, и зеленые задники замельтешили в глазах изумленных Микаила-ага и Мирза Джалала.

— Не бойся, красавица, они тебя не съедят,— приговаривая так, тянул в михманхану красавицу, закутанную в красно-бор­довую девичью паранджу.— А говорить с посторонними мужчи­нами аллах девушке позволяет, если разговор при свидетелях — при таких почтенных, как сам Мирза Джалал Файзов, сам уче­нейший домулла Микаил-ага и мы — хранитель сокровищ недр Бухарского эмирата.

Почему он назвал себя хранителем сокровищ, было неясно. Воз­можно, для важности.

Девушка отчаянно упиралась, но все же маленький самаркан­дец дотащил ее до середины михманханы.

— Я боюсь,— послышался плачущий голосок из-под конской волосяной сетки.

— Тсс! — зашипел на нее Ишикоч.— Садись и отвечай на воп­росы.

Он бережно подтолкнул девушку, и она опустилась на колени перед стоявшим посреди комнаты сандалом. Тут полы паранджи распахнулись, и высунулась тоненькая ручка. Неправдоподобно белые пальцы проворно сгребли в горсточку черный с серебристой поволокой изюм и миндаль с блюдечка и исчезли под паранджой. И сейчас же рука выскочила снова, пальцы схватили кусок пух­лой золотистой лепешки и снова исчезли. Послышались громкое чавканье и стон удовлетворения. И пока все в изумлении смотре­ли, белая рука быстро-быстро подбирала изюм, куски лепешки, конфеты, треугольные пирожки, и все это с поразительной быст­ротой исчезло с подноса, стоящего на хантахте — маленьком сто­лике.

— Стыдись, звереныш! — проворчал Ишикоч.— Здесь почтенный Мирза Джалал Файзов. Здесь люди, заслуживающие уважения!

Утонченный, воспитанный Мирза Джалал терпеть не мог гру­бости и грубых людей. Его всегда коробили грубые слова при­вратника. И сейчас он не удержался, чтобы не осадить Ишикоча.

— Самое крикливое из животных — ишак. Поймите, она уми­рает с голоду.

Они давно не видели, чтобы ели с такой откровенной жадно­стью. А девушка ела все подряд, без всякого разбора, и, казалось, могла съесть во много раз больше. Для удобства она даже отки­нула чачван.

Они не нарушали теперь молчания уже не потому, что хотели, чтобы девушка без помех утолила голод, а ошеломленные тем, что так жадно могла насыщаться, да, да, не есть, а именно по-звериному насыщаться «небесная пери» — такое сравнение возникло сразу же в их мыслях, когда волосяная сетка вместе с паранджой упала на плечи и они увидели ее лицо, белорозовость которого выступала особенно ослепительно в обрамлении золотых волос и темных бровей. И прелесть этого девичьего, еще совсем детского лица нисколько не умалялась судорожным движением губ и челюстей, все еще неутомимо пережевывающих куски. Но белые зубки, которые восточный поэт обязательно уподобил бы бахрейскому жемчугу, с самым непоэтичным хрустом разгрызали баранью косточку. Наконец, молчание прервал Микаил-ага:

— Ясно!

Золотокудрая пери замерла, взглянула на домуллу и мучи­тельно покраснела. Она вскочила и кинулась со счастливым сме­хом, похожим на рыдание, к Микаилу-ага. Она уткнулась в его гимнастерку и, захлебываясь слезами, причитала:

— Комиссар! Комиссар!

— Ты?.. Моника? Невероятно! Бедная девочка! — изумился Ми­каил-ага. Его лицо странно подергивалось. Он осторожно погла­живал копну золотистых волос и, сурово морща лоб, глазами при­казывал собеседникам помолчать. Но они и без того понимали, что слова сейчас неуместны.

Величественный, сосредоточенный высился над опустошенным дастарханом Мирза Джалал. Он молча вертел в руке пустую пиалу и с нескрываемым удивлением смотрел на своего приврат­ника. Удивляться было чему. Лицо самаркандца побагровело. Обычно гладкое, набрякшее, сейчас оно покрылось тысячей мор­щинок, разбегавшихся от дрожащих губ и бородки вверх по щекам. Все: и чалма, и лицо, и подбородок, и плечи, и руки — судорожно дергалось. Округлившиеся глаза, уставившиеся на девушку, и, показалось это или нет Мирза Джалалу, заволоклись слезами. С Молиаром творилось нечто непонятное. Поймав на себе недоумевающий взгляд Мирза Джалала, маленький самаркандец весь сжался и воскликнул хрипло: «Боже правый!», согнулся, спрятал лицо и ползком-ползком, все еще содрогаясь, быстро пробрался по паласу к двери и устроился на пороге. Он то заглядывал, приоткрыв двери, в сени, то снова оборачивался в глубь михманханы, и тогда всего его начинали сводить самые не­правдоподобные корчи.

— Бедная ты моя! — проговорил Миканл-ага.— Что же они с тобой сделали?

Он осторожно усадил все еще повторявшую, точно во сне, «Ко­миссар, комиссар!» девушку и налил ей чаю. Она отбросила пряди волос со лба и обвела михманхану взглядом. И все увидели, что глаза у нее темные, бездонные, глаза затравленного зверька, глаза безумно напуганного существа. Первые слова, темные, непо­нятные, и были словами невменяемой:

— Тьма... Он приходил... скорпион... Тюльпан распустившийся в пятнах... Мыши! Сердце покрыто язвами от жала скорпиона... От жала! Тьма... Я не пойду в тьму! Там змеи! Убейте меня здесь... Не пойду!!! Спаси меня, комиссар!

— Ай-ай, как кричит пери! Боже правый! Не кричи, пери! Пей чай, пери. Боже правый! Успокаивает сердце чай.

Удивительно тягучий тон, которым издалека, от порога, начал успокаивать Монику Ишикоч, погасил огоньки безумия в ее гла­зах. Она вдруг засмеялась:

— А кукла цела... Мне мама говорила: кукла жива. Тетушка Зухра сказала: «Нельзя дать тебе куклу, ты прокаженная. Ты сделаешь куклу прокаженной». И не дала... куклу... в хлев...

И девушка заплакала. Ишикоч не выдержал:

— Хватит, пери! Боже правый! Покажи руки!

Он, все еще дрожа, быстро подбежал к дастархану.

Ничего не понимая, девушка подняла ладони и протянула их перед собой.

— Враки! Боже правый! — бормотал Ишпкоч. — Никакая ты не прокаженная. Не бывают такие руки у прокаженных. Не можешь ты быть прокаженной! Сколько на веку своем виделкаженных! Посмотрите на ее руки, посмотрите на ее лицо. Разве такие руки, такие щечки у прокаженных?..

— Хватит о прокаженных,— не выдержал Микаил-ага.— Что с вами, Ишикоч?

— Это с ним бывает. Накурится — и бывает. Успокойтесь, Ишикоч. Давайте решать, что делать.— Слова Мирза Джалала сразу же вернули всех к действительности. Он решительно приказал Ишикочу прекратить болтовню, идти седлать лошадей.

— Надо достать лошадь и для нее!

— Боже правый! Конечно, достанем!

— Нас так просто не выпустят,— спокойно предостерег Микаил-ага. — Здесь, в ишанском подворье, все боятся его святей­шества Зухура. Дрожат. Насчет лошадей позаботьтесь, Ишикоч, поосторожней, поаккуратней. И возьмите себя, наконец, в руки. Чтобы никто не узнал. Поедем, когда стемнеет.

— Куда поедем? — обрадовалась девушка.— Уедем, уедем... Меня больше не запрут в хлеву.

— Нет, конечно. Здесь, в этом логове, оставаться тебе нельзя. Но сейчас беги домой, накинь на голову паранджу, притаись и жди, никому на глаза не показывайся. Вечером за тобой приедет Ишикоч.

— Приеду, боже правый, приеду... Конечно, приеду.— Он за­бегал то с одной стороны, то с другой. И все старался заглянуть в лицо девушке, бормоча: «Бывает же такое! Боже правый!»