Перешагни бездну

— Нет... Сейчас я пойду. Найду для нее лошадь,— волновался Ишикоч, — посадим Монику верхом и уедем. Боже правый, ждать нельзя. Такие мерзавцы. Они на все способны. Ее нельзя так оставить, понимаете, нельзя.

Лицо Ишикоча снова все сморщилось, казалось, он вот-вот расплачется.

— Нельзя,— сказал домулла.— Мы и до околицы не доедем. Ишанские прислужники тут за каждым дувалом.

— Идите, Ишикоч, походите,— распорядился Мирза Джа-лал. — Понюхайте, чем пахнет. Нюх у вас что надо.

Когда Ишикоч ушел, Мирза Джалал подложил под локоть Подушку и задумался.

— Нет ничего хуже ожидания.

Человек с собачьим лицом не появлялся. Чай остыл.

— Ишикоч — чугунный кувшинчик в костре. Что-то с ним непонятное. Увидел девушку и раскипятился.

— Такой припадок. И совсем не вовремя. Я очень испугался за него.

— Вы ее вроде знаете? — осторожно поинтересовался Мирза Джалал. — И девушка вас знает.

— Дела давнишние. Удивительно. Восемь лет прошло, она на лицо почти не изменилась. Тогда... Она была совсем малышка. Я увидел ее в Кермине, в бекском замке, в сарбазской казарме. Мы подводили итоги Бухарской операции. После штурма Бухары соединениями Красной Армии под командой Михаила Васильеви­ча Фрунзе революционное восстание трудящихся поднялось во всем эмирате. Сам эмир с обозом и гаремом попросту сбежал из Бухары. Его телохранители-афганцы под Кермине наскочили на красноармейцев и показали тыл. После первой пулеметной очереди на полном карьере удрали через железнодорожную насыпь вместе с его высочеством Сеидом Алимханом. Все арбы, штук двести, застряли на переезде. Ящики с золотом, оружие, жены из гарема, тюки с одеждой, корзины с фруктами, инкрустированные кальяны, эмирские потомки, мешки с рисом и морковкой, кра­савицы одалиски, все бренчащие от ожерелий и тенег, пулеметные ленты, винтовки, собаки, ловчие соколы, бачи — мальчики с подкрашенными глазами, — все, батенька вы мой, так и застряло на рельсах. С одной стороны бронепоезд вслед улепетывающим сарбазам из орудий палит, с другой — наши эскадроны на рысях лавой катятся, арбы в кюветы переворачивают. С третьей стороны бухарские добровольцы из винтовок «в божий свет палят, как в копеечку».

Стрельба, грохот, вопли, стоны, треск пулеметов.

Базар!

Не знаю, как тут шальными пулями не уложили эмирских преле­стниц, но, поверьте, они в этом ералаше умудрялись кокетничать и делать глазки. Инстинкт самосохранения, что ли.

Едва супруг и деспот господин эмир их бросил на произвол судьбы, гаремные дамы разбежались по Кермине и его окрест­ностям.

Помогли им паранджи — кто там разглядит, кто прячется под конской сеткой. Но в иных случаях паранджа подводила. Керми­не — городишко бедный, и появление женщины в шелках и бархате вызывало подозрение.

Таких особ задерживали.

Произошли и казусы... но вообще бойцы держались в массе отлично — революционное сознание, понимание долга! Но нашлись и неустойчивые. Что ж поделать? Двух-трех жен эмира, скажем, обидели. Несколько бойцов попали под трибунал. Командование отнеслось строго. С места в карьер отправило любезников в бой, малость охладиться.

Командование приняло меры, чтобы подобное не повторялось. Но ничего больше не потребовалось. Гарем эмира Сеида Алимхана перестал существовать в одночасье.

Многие женщины уехали в свои кишлаки. Часть нашла прибе­жище в Кермине. Другие вернулись в Бухару. Да, откровенно гово­ря, больше этот вопрос командование Красной Армии и не инте­ресовал.

Задача стояла серьезная — догнать эмира и сломить последнее сопротивление его потрепанного воинства.

Но один эпизод в Кермине имеет прямое отношение к нашей «прокаженной принцессе».

Вот уж не ожидал такого необыкновенного поворота.

Надо учесть, что произошло это давно.

Тогда на многое смотрели иначе, чем теперь.

Советскую власть в Кермине мы только-только начинали уста­навливать.

И за чашкой остуженного чая «яхна» Микаил-ага рассказал историю, которую он иронически назвал: «О парижской шансонет­ке, гаремных тайнах и девочке с голубым бантом».

КЕРМИНЕ

На взгляд господин бек — грозный лев,

но воздай ему хвалу, и он уподобится мягкому шелку.

Феридун

Красота лица и красота голоса, каж­дая в отдельности,

увлекает сердца. Когда же обе красоты вместе, трудно

прихо­дится обладающему нежным сердцем.

Джами

Ординарец с неумытым лицом в разводах пота и грязи, но под­тянутый, бодрый, с грохотом распахнул дверь и доложил, почти крича:

— Товарищ комиссар, там до вас комэск «три» рвется!

— Сказано — никого не пускать! Занят, Микола! Донесение пишу.

— Дык я ж говорю: комэск «три» до вас! Хы! Странное это было «хы». Многозначительное.

Комиссар невольно поднял набрякшее из-за бессонных ночей лицо от бумаг. Физиономия Миколы сняла и светилась белизной полоски отличных, на подбор, зубов. Сиять бойцу сегодня полага­лось. Эмирское воинство разгромлено, потери малые. Успех пол­ный. Обоз с бухарской казной захвачен, последних сарбазов вроде окончательно рассеяли, разогнали. Интернациональный долг вы­полнен. Теперь уж деспотия пала окончательно и навеки. Бухар­ские трудящиеся свободны. Да и гражданской войне конец близок.