Перешагни бездну

Когда стало известно, что девушку Монику басмачи увезли из кишлака Солнечной стороны через Зарафшан на юг, Ишикоча хо­тели отправить в Пенджикент с запиской, но он заупрямился, не хотел ехать, рвался на юг. Ему доказывали, что он принесет боль­ше пользы, если предупредит коменданта гарнизона, чтобы тот дал знать в Термез и Патта Гиссар и вообще на все пограничные заставы. Ишикоч, ругая и проклиная всех и все, уехал, и с тех пор его не видели.

Как он оказался в Кала-и-Фатту? Что он здесь делал?

Маленький самаркандец округлил и без того свои круглые гла­за, и, приложив палец к плоскому своему носу, предостерегающе зашипел:

— Тсс!

— Тауба! Клянусь! Не важно, почему и как вы очутились здесь, — тихой скороговоркой произнес Сахиб Джелял. — Пора­жает меня одно: вы что же, скорпионом сквозь стену проползли, господин колдун?

Он взял себя в руки и был уже в состоянии говорить с добро­душной иронией, снисходительно, шутливо, как он обычно разгова­ривал с Ишикочем в курганче.

Вообще, что можно подумать, обнаружив Ишикоча в жилище самого кляузного, самого страшного человека из окружения эми­ра. Жизнь научила Сахиба ни во что и ни в кого не верить. И сей­час, когда опасности подстерегали в каждом закоулке дворца, он разглядывал всю в улыбчатых морщинках физиономию Ишикоча так, что тот завертелся, как на сковородке... Улыбка не исчезла с его эфиопских губ, но слиняла, сделалась жалкой. Всем тулови­щем он повернулся к стенке и оттянул пестроцветную пянджширскую набойку. Под ней обнаружилась резная дверка. Затем по­вернулся к Сахибу, расправил сюзане и прошепелявил:

— Жапашный выход... Для жапашных гостей...

— Я спрашиваю, что вы здесь делаете, господин?..

— Молиар. Здесь нас зовут Молиар — купец, то есть базарчи, разъездной купец. Расъесшаем по мушульманским штранам...

Он приподнял уголок паласа, затем оттянул край лежавшей под ним циновки и обильно сплюнул. С невозмутимым видом прикрыл циновкой и паласом зеленую жвачку из насвая и слюни и заговорил теперь внятно и быстро:

— Ассалам алейкум! Нас зовут Молиар-базарчи. Мы прибыли прямешенько из преславного города Самарканда, который еще пророками прозван Ликом Земли. Мы — посланный ишаном Хаджиахрарским к самому знаменитому во всем мусульманском мире господину Ибадулле, великому нашему молитвеннику. Не обессудьте, если по невежеству я причинил вам — столь важной, судя по вашей бороде, высокопоставленной особе — беспокойство. Вы не казикаланом ли состоите при особе эмира?

Молиар привстал поспешно и, прижав забавно толстые ладош­ки к выпирающему животику, плотно обтянутому белым камзолом, принялся отвешивать поклоны, но не Сахибу, а в сторону выходя.

Уголком глаза Сахиб разглядел среди драпировок, занавесов и ковров шарообразную громаду Ибадуллы Муфти. Мулла явно притаился, но неудачно. Его выдало оглушительное, звериное какое-то сопение. Так сопит надрывно и бурно вол, ввалившись после дня работы в свой хлев.

«Ишикоч ловок. Вовремя спохватился. Мы вовремя спохвати­лись, — думал Сахиб. Но нельзя было спрашивать, как он попал сюда. — Плохо, если мулла слышал. Из жира своего вылезает... подслушивает. А как и зачем приехал Ишикоч, придется выяс­нить».

— Одного не пойму, — вслух заговорил Сахиб. — Вы, я вяжу, почтенный мусульманин, господин... мм... как вы изволили име­новать себя, Молиар. Почтенный по виду коммерсант, почтенного возраста. Что вам вздумалось выскакивать прямо из стенки и, так сказать, удивлять почтенных гостей святейшего ишана... Тауба! Недостойная шутка, простите.

— Извините! Прошу извинения, господин казикалан! Извините, господин кушбеги! Не иначе вы кушбеги, господин. Кто же до­стоин носить такую уважаемую, в два гяза длины бороду и чалму, подобную куполу Гур-Эмира. На нее цельная штука индийском кисеи ушла, не иначе, господин визирь...

«Он шутит, балагурит. Значит, он прежний? И он шутками, бол­товней показывает, что он прежний, — думал Сахиб. — И все же, что он делает в Кала-н-Фатту?»

Не требовалось особой проницательности, чтобы разобраться в поведении Ишикоча. Он строил из себя шута. И не потому, что у него натура шутовская. Молиар растерялся, застав своего хо­зяина в михманхане Ибадуллы Муфти, и изрядно перетрусил. Его глаза-сливы крутились колесом прялки. Его толстые расшлепанные губы кривились. Пальцы прыгали по белому камзолу и толстой серебряной цепочке от часов. Если бы только Молиар предвидел такую встречу, мог предвидеть, он бы знал, как держаться. Уже несколько месяцев как они с Сахибом Джелялом расстались. Со­бытия разделили самаркандцев сотнями верст дорог и пустынь... Но мир тесен... И вот они сидят друг против друга в михманхане духовника самого эмира бухарского, в тайной его канцелярии «Сир-ад-Давлят», при одном упоминании которой озноб смерти пробегает по спине. Оба почему-то вспомнили о «пытке брасле­том», пытке, которую придумал, мулла Ибадулла и которую не выдерживали даже самые сильные духом и телом.

Да, думать надо быстро. И решать надо быстро и точно. Кто знает, что известно и что неизвестно этой шевелящейся там за ковром груде сала — мулле Ибадулле. А он уже медленно катился от дверей, надвигался, сверля собеседников гранатовыми зерныш­ками зрачков, зажатыми набухшими раскосыми веками. Кабаньи глазки допытывались: а кто вы такие? А что вы тут говорили? А те ли вы, кем называете себя?

И он сразу же напомнил о своем нраве.

— Э... э... Сколько беспокойства у его высочества. Едва смежит веки — и уже разврат. Разврат сочится из стен! — Он так глянул на Молиара, что у того еще пуще засуетились глаза-сливы. Надо было понимать, что Молиар и есть тот самый отвратительный раз­врат, который оскверняет стены Кала-и-Фатту. — Клянусь именем пророка — разврату отрубают голову! Хотите, — вдруг оживился Ибадулла, — я покажу вам, дорогие гости, голову разврата. Эй, сюда! — крикнул он. — Эй, вы, принесите сюда тот хурджун! Маленький разврат, большой разврат — все одно разврат! Зараза! Гнусь! Совершен разврат, не совершен — все равно — смерть! Если... э... казнить только за разврат, уже свершившийся, разврат в мире не истребишь... Э... Смерть развратникам! Покарать! Неси­те сюда!

Он сам своими руками-коротышками пошарил в принесенном, хурджуне и вытащил человеческую голову. Пропитанные кровью усы и борода ее свалялись в рыжую кошму, веки затерявшихся на мясистом лице глаз были плотно смежены, на бритом черепе сочи­лись сукровицей свежие рубцы от сабли.

Ни Молиар, ни Сахиб не успели разглядеть голову. Молиар, отстраняя её от себя, зажмурился, замахал руками. Сахиб Джелял смотрел сурово и упрямо на стену. В комнате распространился резкий сладковатый запах крови.

— Что ж не смотрите? Голова безбожника красива отрезанной. Так поступают с врагами ислама и эмира. Захотелось изменнику вернуться в Бухару, и вот... — сопел мулла Ибадулла Муфти, за­пихивая небрежно, словно арбуз, кровавый шар обратно в хурджун.— Нет силы более сильной, чем... э... воля... его высо­чества...

Без церемоний он обтер вымазанные кровью пальцы-колбаски о висевшее позади него краснотканое сюзане.

— А теперь подведем итог, маленький итог, — хрюкнул он са­модовольно, — кое-что запишем для памяти. — Он вытащил из-под подушки толстую тетрадку в клеенчатой обложке. — Смотри­те и дрожите! Это «Книга мести» господина эмира Сеида Алим-хана. Сюда по повелению его заносятся дела богоугодные и важ­ные.

Он послюнявил палец, открыл тетрадь и, вооружившись пером, принялся старательно писать, громко произнося по слогам:

— На-джим Кур-ба-нов... одна голова... э... большевиком стать захотелось... вот...