Перешагни бездну

Исподлобья он воззрился на Молиара.

— Что, не нравится наша бухгалтерия? А?

— Бухгалтерия? — переспросил Молиар, и голос его дрогнул. Захлопнув тетрадку, мулла Ибадулла Муфти хихикнул:

— В этой книге его светлость эмир подводит баланс мести и жизни. Вот занесли в строчку имя безбожника Наджима... эми­гранта... Погнушался эмирскими милостями, захотел убежать к большевикам... Но зорки наши глаза, не дремлем мы, и вот...

И он снова воззрился на гостей. Мулла Ибадулла откровенно и открыто их подозревал. Он точил их, как вода камень, пытался разгрызть их, словно орех. Однако орех-то оказался твердым, не по зубам ему. Молиару, мозг которого пропускал мысли с лег­костью поразительной, времени, пока мулла Ибадулла кривлялся над мертвой головой, оказалось вполне достаточно, чтобы взять себя в руки. Мулла Ибадулла, изощренный «амиргазаб» — госпо­дин гнева, палач Кала-и-Фатту, пытался ошеломить, устрашить, взять на испуг, обезволить. Возможно, Ибадулла надеялся, что Молиар и Сахиб Джелял чем-то выдадут себя. Но маленький самаркандец вскочил е места, раскинул в объятии руки и шагнул к мулле Ибадулле Муфти. Тот даже попятился от такого неслыхан­ного панибратства и застрекотал совсем угрожающе:

— Э... э... ээ...

— Душа моя, — сладенько залебезил Молиар, — брат ты мой Ибадулла. Боже правый! Неужто не узнал? Наконец-то я с тобой свиделся. Дай-ка я обниму тебя, сладкий ты мой, вкусный ты мой, любимый мордатик... — И уже тиская тушу духовника эмира, он умилялся: — Неужели ты — толстячок Ибадулла, с которым я иг­рал в ашички в нашей махалле, в нашем Чуян-тепа, давно, во вре­мена торжества исламской веры? И ты, хоть и «люздил», но вечно оставался в проигрыше. О Ибадулла, наконец пришел час рас­платы...

— Э... э... Какой расплаты? — испуганно пробормотал мулла.

— Пора расплачиваться со старым долгом.

— Э, с долгом?..

— Отдай шарики!

— Шарики? Какие там шарики? — выдавил из горла Ибадул­ла Муфти. Глаза его полезли из орбит, шея раздувалась, и он очень походил сейчас на жабу... Он не понимал. И его растерян­ностью Молиар отлично воспользовался.

— Шарики! Железные, блестящие, гладкие... в которые мы играли. И ты задолжал проигрыш. У нас даже и подумать не могли, в нашей махалле, представить себе? Пузан, жирняк... и за­берется на седьмое небо счастья-везения. Доберется до зенита мо­гущества. Залезет в советники эмира, в духовные наставники... О, трижды раз «о»! Обрадуется же ваша тетушка... моя мамаша, родная сестричка вашей маменьки. И папаша, сам Зухур-ишан! И все обрадуются. И Муфти Салим тоже, ой, обрадуется.

— Вы видели кого-нибудь?.. — Мулла Ибадулла Муфти спра­шивал быстро, настороженно.

— Как же, как же! Ваши родственники благополучны!

— Но... э... мои два сына. Их загнали... э... мне написали, в этот самый самаркандский интернат, непотребную школу безбожников. Из них сделают кяфиров.

— О, пустяки, боже правый! Пусть интернат! В советском ин­тернате обучаются многим полезным вещам, наукам и остаются правоверными. А сейчас хочу, толстячок вы мой, еще вспомнить...

И словоохотливый Молиар засыпал Ибадуллу базарными исто­риями... анекдотами, случаями из нежного детства.

Легоньким пинком он усадил Ибадуллу, успев мгновенно под­винуть несколько мягких тюфячков под его слоновый зад. Молиар подносил ему пиалу чая за пиалой. Он заглядывал ему в его ка­баньи глазки и все восторгался талантами своего родича.

И «отец коварства», жестокий, но наивный мулла Ибадулла поверил. Пусть даже этот суетливый болтун купчик и не двоюрод­ный брат его — хотя почему бы и нет? Отец Ибадуллы Муфти, чуянтепинский ишан, имел по меньшей мере десять жен и неисчис­лимую родню, и у него не хватало пальцев, чтобы сосчитать всех сыновей, но... В конце концов пришлось в Молиаре признать друга детства, с которым, по-видимому, он не только играл в стальные шарики, но и получал удары той же указкой от того же учителя. Стыдно и неудобно — он не мог припомнить имени разговорчивого, столь нежданно объявившегося в Кала-и-Фатту родственничка. Мулла Ибадулла Муфти уже душевно называл Молиара «брат мой!» и даже на радостях приказал махрамам принести празднич­ное угощение. Молиар мог торжествовать: ведь те же махрамы умели расстилать не только дастархан, но и «коврик крови».

Впопыхах и суете, в попытках припомнить имена и названия, степени родства и всякие случаи, оглушенный воспоминаниями и забавнейшими историями, на что был так горазд Молиар, госпо­дин мулла Ибадулла забыл про Сахиба Джеляла. Вернее, пере­стал его замечать, потому что тот сидел у самой стенки, присло­нившись спиной к краснотканому сюзане. Безмолвный, иронически спокойный, он всем видом своим являл мудреца, погруженного в раздумье и отрешившегося от мирских забот. Никто не мог бы сказать, слышит ли он, о чем говорят так благодушно обретшие себя «братцы». Их круглые скуластые физиономии улыбались, ще­ки лоснились масляным сиянием, от которого тускнел свет даже двенадцатилинейной лампы «молнии».

А о каком благодушии можно было говорить? «Книга мести»— плод болезненной фантазии ожесточившегося деспота — лежала перед ними на паласе. Естественно, эмир озлился на свергших его с престола народ, Советы, Октябрьскую революцию, Красную Ар­мию. Но больше всего обиделся эмир на своих подданных. Его самолюбие было уязвлено. Он, который считал обязанностью го­сударя и шаха не заботу о благосостоянии подданных, а удовлетво­рение самых разнузданных своих прихотей, полагал, что мусуль­мане даже в нищете обязаны трепетать и повиноваться. Он — ха­лиф велением аллаха! Его эмирская власть от аллаха! А когда его народ прогнал, он решил мстить.

В «Книгу мести» записывались деяния, которых постыдилсяг бы дикарь. С наслаждением, сладострастием часто собственной рукой Сеид Алимхан вписывал в листы шелковой глянцевой бума­ги изящнейшим «насталиком» кровавые дела своих подручных, по­лучавших вот уже столько лет изуверские приказы от Бухарского центра, из недр тайной канцелярии «Сир-ад-Давлят».

«Биринчи боб» — первый раздел «Книги мести» включал в себя хронологический, по числам и месяцам, перечень разоренных товариществ по совместной обработке земли, скотоводческих артелей, продовольственных кооперативов, колхозов, государственных хо­зяйств, торговых точек. В каждом случае обстоятельно записыва­лось, сколько во время бандитского налета убито нечестивых веро­отступников: дехкан, советских служащих, рабочих, мужчин, женщин, детей, сколько кяфиров, сколько мусульман. Каждый такой налет именовался «подвиг джихада», а расценивался как некая торговая операция. Рубрики «Кредит—Дебет» выведены были красной тушью на странице против хронологической записи: столь­ко-то истрачено на оружие, на экипировку лошадей, на пропита­ние людей в походе. И тут же выводился столбик цифр: столько-то денег захвачено в кассе, столько-то товаров на такую-то сумму. Под чертой — итог: убытки, прибыли. Священная месть в конечном счете оказывалась прибыльным предприятием.

Не лишенный художественного вкуса, способный каллиграф, его высочество эмир нарисовал с большим умением и тщанием тушью и киноварью вычурную орнаментальную заставку на стра­нице, которая начинала «Иккиичи боб» — второй раздел «Прогне­вили аллаха».

Заикаясь, Молиар читал вслух имена и фамилии советских активистов, многих из которых знали в республиках Средней Азии «которых настигла мстительная рука, направленная Сеидом Алим-ханом, проводящим дни в Кала-и-Фатту за невинными делами, вроде торговли водой из хауза Милости или коммерческими опе­рациями с каракульскими шкурками. Выстрел из-за угла, удар ножа, несчастный случай на овринге, снежная лавина, «вовремя» низринувшаяся с горного уклона, провалившийся под всадником настил моста, отравление рыбой, смерть от разрыва сердца...

— М-да, боже правый! — проговорил Молиар, облизывая вы­сохшие губы. — Кто бы мог представить! Вы — кит!

— Э... э... — затянул мулла Ибадулла. — Какой... э... кит? По­чему кит?

— Необыкновенный кит океана, акула! Если такую потрево­жить, сразу проглотит с чалмой, кошельком и всеми кишками-пе­ченками в придачу.

— Рука мести длинная... э... — сопел мулла Ибадулла. — Много имен вписано сюда, братец! И еще больше впишем. Много имен... Э... нет- нет! Дальше страницы не для глаз непосвященных.

Рукавом халата он накрыл третий раздел.

— Ох, брат мой, — взмолился Молиар, — нас мучит любопыт­ство! Целую ваши руки! Скажите, что там на той странице... этой воистину полной благодати книги?

Ибадулла помрачнел:

— Не полагается читать имена тех, кто обречен, хоть они и кяфнры, вероотступники. Однако скажу, обременять мир им оста­лось недолго.

— О, вы настоящий букламан — хамелеон, господин Ибадулла. Вы то одного цвета, то другого цвета. То показываете, то не по­казываете!