Перестройка

— Ладно, давай ложиться спать, уже скоро утро, вон петухи надрываются.

— Слушай, неужели Олег убежал? Такой крепкий парень и бросил свою же дочь! Это же, какое предательство! Как же он жить теперь будет?

— И это офицер, не зря я ненавидел его отца, так поступают только последние твари. Вон, Андрей, не только не испугался... Стоп, а где же пистолеты все-таки?

— Какие пистолеты?

— Да так, должны быть пистолеты, а их не оказалось. Минуточку, — Иван зашел в комнату, где спали дети и потихоньку прощупал карманы одежды Андрея, — ничего.

«Не может быть, чтобы у них не было оружия», — подумал Исаев.

Утром, чуть забрезжил рассвет, Иван поднялся: старая привычка, никак не мог избавиться от необходимости работать «от темна до темна». Умылся, всем почистил обувь, заглянул в детскую. Дети спали, за исключением Андрея. Он сидел на положенной на пол постели и, уронив голову на руки, упиравшиеся локтями на колени, еле слышно всхлипывал.

— Ты чего, Андрейка? — встав на колени и обняв голову мальчика, шепотом сказал Иван. — Ведь большой уже, не к лицу мужчине слезы. В нас должна выработаться злость, если нам кто-нибудь пакости делает. Ну, перестань, я тебя в обиду не дам.

И Андрей, обняв Исаева, затих у него на груди, изредка всхлипывая и тяжело вздыхая.

— Пойдем на кухню, пусть дети спят, там и поговорим, как мужчина с мужчиной... Ну, вот и хорошо, садись, «погутарим», как говорят на Дону. Так в чем проблемы.

— Мамку с папкой жалко, изгоняют нас отсюда, а ехать некуда, родственников нет. Мои-то оба детдомовские.

— Отца твоего я хорошо знаю, стихи у него классные. Помню, он поэму написал о нашей части, с эпиграфом:

Меньше работай,

Больше ешь;

Так сказал

Парфен Кулеш.

— А кто такой Кулеш?

— Был один дурак начальник политотдела.

— Вот этот «начпо», как говорил папа и не давал ему жизни. А тут он влез в политику, на митингах стал выступать, вот и лежит теперь в реанимации.

— Неужели так серьезно?

— Еще как! Но я им отомщу, поклялся.

— Мал ты еще для этого, надо подрасти.

— Да нет, уже могу, стреляю отлично.

— Из пистолета?

— И из пистолета тоже.

— И где же ты их спрятал?

— Да у вас же в машине.

— Это уже серьезно. Надо подумать.

— А чего думать, я знаю их в лицо!

— Кого знаешь?

— А тех, кто его бил! Отец тогда сказал, чтобы я вызвал милицию, еще когда те подходили к нему. Я шмыгнул за кусты туи, сбегал к автомату и позвонил, а когда возвращался, увидел милицейскую машину, знаю номер, те трое спешно сели в нее и укатили. А когда я подбежал, отец лежал без сознания.

— А дальше? В милицию, куда-нибудь заявляли?

— Мамка сказала, чтобы не говорил, иначе и меня убьют. Потом украли Оксанку.

— Твою сестренку зовут Оксана?

— Да, Оксана, а чего?

— Так, жену мою зовут Оксана. А как сейчас мать твоя себя чувствует?

— Плохо, у нее инфаркт.

— Как инфаркт?! Ты наверно что-то путаешь!

— Да нет, не путаю, она инвалид первой группы: не ходит, а после отца с сердцем плохо стало. Потом Оксанка, мамке еще хуже.

— Какой ужас, а как же она вас родила?

— Так это случилось в прошлом году. Она вишни рвала возле дома, подставила лестницу и упала с нее, прямо о бетонную дорожку ударилась, поломала позвоночник.

— А кто же за ней сейчас ухаживает?

— Соседка, баба Даша, она медсестрой работала, а теперь на пенсии. Мы ей платим.

— Надо же, какое горе! Но ты, Андрейка, теперь перед родителями в ответе и за себя и за Оксану. Так что крепись, держись, я тебе помогу. Раз уж судьба нас свела вместе. А насчет пистолетов я буду думать. Без меня не смей! Хорошо?!

— Хорошо, дядя Ваня, без вас ничего.

Глава двадцать девятая

И вот снова зима, холодная, ветреная, неприветливая. Низко над землей проносятся черные, почти сизые тучи, из которых плеснет то колючим, с льдинками, дождем, то мелкими крупинками снега.

Иван, хотя и хорошо оделся, предвидя причуды погоды, зябко прильнув к одной из тумб аэровокзала, стоит в отстойнике вместе со всеми, улетающими этим рейсом.

Раннее утро. Чуть-чуть засерел рассвет. Громыхая по мокрым скользким бетонным плитам, подрулил специальный автобус, подвозящий пассажиров к самолету.

— И по какому делу в Саратов, если не секрет? — спросил пожилой мужчина, оказавшийся соседом по месту в салоне довольно уютного самолета ЯК-42.

— Да какой там секрет, обмен ищем. Где только я не был уже: и в Запорожье, и в Донецке, и в Жданове, и в Таганроге.

— И что же, нигде никак?

— Пока «нигде» и «никак». Не хотят теперь люди в Молдавию ехать.

— Да, теперь проблема, а раньше...Вот что сделал этот подлец Горбачёв.

— Раньше, раньше, по-моему нужно забыть про раньше. Я вначале многим возмущался в том, старом, строе, но теперь...

Помолчали. Самолет, поревев, медленно покатился к взлетной полосе.

— А семья-то большая? — опять нарушил молчание сосед.

— Да как сказать, была вроде бы и небольшая, да неожиданно стала большой. Вышли на взлетную полосу. Постояв немного, мощный авиалайнер стремительно понесся навстречу такому красочному, такому яркому восходу солнца, что Иван, даже, несмотря на всю паскудность своего настроения, улыбнулся:

— Смотрите, какая красота! Солнца еще нет, а зарево какое яркое, да многоцветное: то оранжевое — то чисто-красное, а вот слева и справа прямо как радуга, — все цвета просматриваются!

— Да-а-а, — протянул сосед, — одно слово — природа, а я вот в Волгоград лечу, родственники у меня там. Тоже определяться надо: натворил Горбатый, натворил. О таком даже Гитлер не помышлял. И сколько же у вас детей?

— Так вот теперь трое стало.

Иван рассказал соседу грустную историю Андрея и Оксаны.

— Вещь серьезная, как бы осложнений не было: оформление документов.

— Все получилось так неожиданно, что мы вначале и сами все делали чисто эмоционально. Куда же им? Взяли, думаем: пусть живут, потом привыкли.

— Надо же, в один день говорите, умерли?

— Не в день, а в одну ночь. Пока дети у нас переночевали, у них не стало ни отца, ни матери.

— И как же они?

— Да как, хорошо, что я позвонил к ним домой. Узнав все это, мы с женой решили пока детям не говорить. Не знаю, правильно ли мы сделали или нет, но такое испытание и для таких малых могло плохо кончиться.