Первостепь

Львица способна различать сферы, но не всё здесь так просто. Одно дело, когда львица спокойна, когда она в полной силе, глядит отрешённо, как бы со стороны, когда она вся, целиком, так глядит. Но совсем другое дело, когда львица голодна, когда её движет и донимает голод, и раздражение донимает тоже, когда она возбуждена, не спокойна – тогда, как сейчас, глядит уже не вся львица, глядит её голод, глядит возбуждение. Тут уж львице не до сфер. Тут некогда помнить о сферах. Тут голод командует. С яростью ревёт: нападай! Невозможно ослушаться.

Львица взяла след. Пригнувшись и вытянувшись, как пущенный дротик, она бесшумно скользила во тьме, и только нервно поигрывающий кончик хвоста выдавал её напряжение. Но жеребец не видел кончика её хвоста, не видел и не чуял и саму хищницу. Птицы, которые могли бы его предупредить, давно спали, а всевидящий ночью филин, сам будучи охотником, не выдавал своих братьев по духу. Поэтому никто не мешал Сильной Лапе, плохо видящий без солнца и луны жеребец подпустил её вплотную, и когда его обезумевшие от страха ноздри поймали, наконец, смертоносное предупреждение, было уже совсем поздно. Он успел захрипеть, развернуться и сделать пару разгонных скачков, но львица разгоняется гораздо быстрее, сразу же с места может бежать во всю силу; лошадь, не успевшая набрать своей полной скорости, обречена, как бы ловка и молода она ни была. Сильная Лапа это прекрасно знала, она увернулась от отбрыкивавшихся задних копыт жеребца и, не колеблясь, прыгнула на свою жертву. Однако крепкий жеребец сумел устоять на ногах, он только истошно прощально заржал, когда охотница обхватила его голову своей мощной лапой. Жеребец продолжал скакать, хотя и не быстро, и волочил у себя на шее львицу, задние лапы которой перебирали по земле. Охотница дважды подряд сильно и резко нажала лапой на морду жертвы, как всегда она делала, но этой ночью она как будто не была в полной мощи, неподатливая шея жеребца отказывалась хрустеть и ломаться. Тогда Сильная Лапа поднырнула под его голову и впилась в лошадиную морду зубами. Она крепко сжала в смертельной хватке и рот, и нос жеребца, тот больше не мог дышать. Он остановился, налитые ужасом глаза выкатились из орбит, а душа приготовилась к бегству. Львица толкала его своей лапой в плечо, предлагая упасть, не длить напрасно мучения, потому что всё кончено, но жеребец, собрав свои силы в последнем порыве, стал падать в другую сторону, на повисшую хищницу. Падение продолжалось всего лишь мгновение, но львица успела отбросить своё тело из-под падающей лошади и не разжала челюстей. Из-за этого она сильно ударилась мордой о землю, голова закружилась, жеребец также прижал ей одну лапу, но львица не обратила на это внимания. Её пасть уже наполнилась кровью жертвы, жеребец испускал дух. И тут что-то впилось сзади в ляжку охотницы.

Разжав зубы, Сильная Лапа рывком обернулась и зарычала прежде, чем распознала гиен. Эти твари всё же следили за ней и напали в самый подходящий момент. Пока львица высвобождала прижатую лапу, за эти несколько мгновений гиены успели её укусить с обоих боков. Её рассудок помутнел от ярости, кровь ударила в голову, с бешеной силой она бросилась на врагов. Она вцепилась в хребет ближайшей вонючке, подмяла её под себя и так безудержно сжала челюсти, что хребет её жертвы жалобно захрустел. Но вместе с хребтом гиены вероломно захрустела и сама челюсть львицы.

Сильная Лапа не почувствовала боли. Ярость застила ей глаза. Свара гиен снова вцепилась в бока, и она оставила их переломленную пополам товарку. Она била передними лапами нападающих, глубоко раздирая их гнусные морды, рычала и не ощущала никакой боли. Она не замечала, что её челюсти больше не двигаются, не чувствовала льющейся крови. Её сила вырывалась вулканом, и её волей осталось только одно: убивать! убивать! убивать ненавистных гиен!

Но гиены вдруг отступили. В пылу битвы все забыли о жеребце, и тот неожиданно вскочил на ноги и заковылял прочь. И трусливые гиены всполошились. Они сделали вид, будто лишь жеребец был причиной раздора. Часть из них бросилась в погоню за раненой добычей, только самые отважные остались сражаться со львицей, но теперь и эти плохо понимали, ради чего им биться с неистовой охотницей, ведь тело их подруги, визжа, каталось по земле, демонстрируя неодолимую силу врага – и ни одна из гиен не хотела такой же участи своему телу, поэтому они все отступили, бросились тоже в погоню за жеребцом, в погоню-бегство, оставив смертельно раненую товарку на милость победительницы.

А Сильную Лапу уже не интересовал живой труп. Её ярость немного утихла, и она сумела понять, что судьба негаданно сделала разворот, что теперь в этом мире играть и сражаться будут другие. Она могла бы лежать под кустом долгие дни – но зачем? Звери не принимают такого расклада. Не длят напрасные муки. Звери действуют быстро. Сильная Лапа уже понимала, что здесь она своё отвоевала. Отохотилась. Её бесстрашные челюсти больше не работали, любая попытка оскалить зубы сопровождалась нестерпимой болью. А львица, которая не скалит зубов – мёртвая львица.

По её разодранным бокам стекала кровь, обагряя степную землю. Сколько раз эту землю обагряла кровь её жертв – и вот пришёл черёд её собственной крови. Припадая на прокушенную заднюю лапу, львица отправилась подыскать место для последнего приюта. Она быстро смирилась со своей долей, так же быстро, как совсем недавно смирялся жеребец, как смирялись все её бывшие жертвы, множество жертв; последним её желанием было умереть среди своих. Чтобы, прощаясь с этим миром, не видеть напоследок торжествующих оскалов гиен, не чувствовать, как их вонючие зубы рвут её уже чужую плоть.

Мир пошёл ей навстречу в её последнем желании. Рыжегривый, бледный от утреннего тумана, размытый, колышущийся, спешил к ней. Он чуть-чуть опоздал. Когда-то он убил малыша Сильной Лапы. Потом стал её знойным любовником. А теперь явился проводить свою первую львицу в иные угодья.

Сильная Лапа повалилась в траву. И последнее, что она видела в белесой пелене, было участливой мордой её друга. Она уходила достойно и по-своему улыбалась. Эта земля будет так же прекрасна и без неё. А Рыжегривый отомстит за её смерть.

Рыжегривый дал ей умереть. Он долго тревожно обнюхивал её тело, потом улёгся рядом. О чём-то ему как бы думалось. Наверное, он вспоминал недавние дни, проведенные вместе. Счастливые дни. Временами лев забывался, вскакивал на ноги и призывно стукал подругу лапой, будто надеясь, что та проснётся. Не просыпалась. Лев долго внюхивался – и всё слабее распознавалось привычное, отступало всё дальше – а взамен… взамен было то, чего льву не постичь. Просто грусть.

Утренний туман рассеялся, показалось солнце, скоро небо наполнится крылатыми падальщиками. Рыжегривый не мог им оставить тело подруги. Ни им, ни проклятым гиенам. Нет, её сила должна остаться с ним и только с ним. Он будет её охранять.

Весь день он лежал рядом с пахнущим телом. Привычным телом, пахнущим чужим. Всё больше и больше чужим. Всё получилось так, как он хотел. Вся неистраченная мочь подруги растворилась в вечернем воздухе и спокойно ушла. Ушла на охоту в другие угодья. Вместе с ней, с этой силой, ушла и грусть льва. Только ярость осталась. Сильная ярость. Теперь, с этой яростью, он был непобедим. Он готов был сразиться даже со скалами, если посмеют перечить ему. Но для начала готовился к встрече с гиенами.

****

Шаман, кажется, заблудился. На тёмном небе не было ни одной звёздочки, заунывный дождь моросил непрерывно, тьма стояла такая, что хоть глаз выколи, а Еохор всё плутал по чапыжнику. Казалось, эти кривые сосенки просто дразнили его, казалось, он кружится на одном месте, казалось… много чего ему казалось. Ему даже начало казаться, что в его заплечном мешке сидит мышь. Как она туда попала, невозможно было объяснить, но в мешке что-то шуршало и стукало, что-то двигалось. Еохор, однако, терпел. Некогда было ему разбираться ещё и с мешком. Первым делом он хотел разобраться с чапыжником, добраться до его края, подняться на косогор и очутиться, наконец, в степи. Но не видно было никакого косогора, ничего вообще не было видно, одна только тьма да мрачные кустики и деревца, на каждом шагу выраставшие из этой тьмы. Они вырастали так внезапно, что шаман постоянно на них натыкался и, наверное, уже исцарапался в кровь. Но до этого ему тоже не было дела, до царапин не было дела. Очень уж он хотел поскорее выбраться. Да не получалось.

А тут ещё что-то новое приключилось с мешком. Мешок стал тяжелеть на каждом шагу. Наверное, шаман очень сильно устал. Ему уже казалось, что в мешке за плечами не несколько камней, а целая груда. Две груды… Три… Еохор тяжко вздохнул и остановился. Не донесёт он такой тяжёлый мешок, ни за что не донесёт. Он сбросил мешок на землю, тот сильно брякнул, а сам Еохор хотел присесть куда попало, потому что ноги уже не держали, но тут он заметил, что его мешок светится. Еохор от изумления отступил на шаг назад и уткнулся спиной во что-то твёрдое. Но он глядел вперёд. Мешок светился бледным синеватым светом. Вокруг стояла кромешная тьма, совершенно ничего невозможно было разглядеть, кроме мешка. Этот сам себя освещал. Как какой-нибудь факел, только уж очень-очень странный. «Много же силы было у Нигрена», - подумал Еохор как будто даже с завистью. Но зря он вспомнил прежнего шамана. О чём-то другом нужно было бы поминать. А теперь… теперь мешок светился всё ярче, его призрачный свет просто завораживал, и шаман не мог отвести глаз. Уже целый столп синего света клубился, а всё остальное исчезло: дождь, тьма, чапыжник. В синем свете вдруг появился… крылатый змей, большой такой змей, невиданный, с крыльями сзади. Этот змей раскрыл пасть – и полыхнул огнём. Пламя обдало шамана с ног до головы, и Еохор просто оцепенел от испуга. Потом змей полыхнул ещё раз, потом снова, шаман был весь в огне, его поливало огнём, как прежде дождём, но вдруг он обнаружил странную вещь. Этот огонь вовсе не обжигал. Как только шаман это заметил, ему сразу же стало легче. Испуг исчез. Ему даже как будто нравилось купаться в огне. Так это было невиданно, так необычно, как мгновенный сон, как… Но нельзя было думать о постороннем. Как только шаман отвлёкся от необжигающего огня и стал думать о чём-то ещё, так сразу всё изменилось. Дракон как будто нырнул назад в мешок, а вместо него сам собой появился большущий лев. Еохор снова почувствовал испуг. Уж очень огромен был этот лев. Особенно клыки. Верхние клыки никак не помещались в его пасти и далеко выступали наружу. С этих клыков что-то капало, кровь капала, кровь мамонта, с такими огромными клыками охотиться только на мамонта, - подумал Еохор, и тут клыкастый лев зарычал. Его рёв был как сразу все громы вместе. Казалось, земля зашаталась от рёва, казалось, что небо сейчас расколется и рухнет на голову шаману. Удивительно, как сам Еохор не рухнул. Его било громом, ему было больно, он чувствовал, как его бьёт этот рык, бьёт по всему телу, сжимает тисками, трясёт, проходит вовнутрь и парализует. У него всё парализовало, он больше не знал ничего, он видел только какую-то полосатую спину, но даже не знал, что это спина, спина льва, ничего он не знал, весь в гром погрузился, как в омут нырнул, нырнул и утоп. А потом… потом появилась Большая Бобриха, он даже не удивился, зачем она тут, просто где-то о нём беспокоились. Он всё понимал: льву нужна пища, лев требует жертвы, лев хочет съесть Большую Бобриху. Испуг сразу прошёл. Куда тут пугаться, когда могут обидеть жену. Еохор не согласился. Он ответил льву: «Нет. Другую бери, помоложе, из-за которой все спорят». И правильно сделал. Лев принял ответ. Опять выползла тьма, и синий столп блистал в центре, а в этом столпе… там была птица, огромная птица с длиннющим клювом и со странными длинными крыльями. Когтистыми крыльями. Крылья с когтями махали и гнали синий туман на шамана. Его обдавало клубами синего света, как клубами дыма, он будто купался в этом дыму, ему, кажется, даже было щекотно. А птица махала когтистыми крыльями, махала и махала, длинный клюв щёлкал, подобно шаманской трещотке или вместо неё, а шаман стал различать в дыму видение. Он увидел молодую женщину из его племени и ещё увидел юношу, который приносил ему кроликов. Но теперь этот юноша отдавал нечто женщине, а та… та высыпала это себе в рот. «Шаманское зелье украли», - подумал Еохор. Так вот кто пытался похитить его силу… А он подозревал Большую Бобриху. Шаман даже хочет как будто бы засмеяться, но видит, что те двое, похитившие, уже мертвы. И третья тоже мертва. Из-за которой раздор. Горит на костре. Это меняет дело. Теперь шаману смеяться не хочется. Но птица исчезла. Остался один синий столп, а ещё ночь, кромешная ночь вокруг, чапыжник и, кажется, дождь. Хотя, шаман вдруг обнаружил, что дождь прекратился и даже тьма как будто бы стала слабеть. Шаман вроде бы даже обрадовался. Он хорошо себя чувствовал, ему не было страшно, он видел таких монстров, но ему не было страшно, он вспоминал их без боязни. «Наверное, надо идти», - подумал шаман. Подумал – и тут же осёкся. Он вдруг сообразил, что просто не поднимет свой мешок. Как он возьмёт его, он не сможет, ему надо вернуть не своё. Надо вернуть. Иначе будет как с теми, кто украл его зелье. Он сам не может украсть.