Пещера
Шрифт:
– Я…хочу… с ней… поговорить…., – голос Майи был чуть слышным, шелестел.
– Пожалуйста, – сказала мама мягко, – Не надо… Его мама хочет сейчас отстраниться от всех нас…Чтобы ей ничто не напоминало… Может быть, она считает, что в эти штольни Антон пошел не сам, его уговорили, те кто был с ним рядом.
Майе стоило закрыть глаза, как она представила себе мать Антона. Маленькую женщину с такими волшебными глазами. Ни у кого больше Майя подобных не видела. Она знала, что у матери Антона в жизни оставалось только одно – сын. А теперь она сделалась самой нищей из всех нищих. Как Иов.
Отец уехал – ему нужно было возвращаться
– Я могу сама, – говорила девушка.
– Давай, ты сначала окрепнешь… Наберись сил. Тебе больше нельзя падать.
– Я не представляю, как я приду в институт, а там нет Антона.
– А ты туда не вернешься, – сказала мама. Тон у нее был странный, она то ли просила, то ли обмолвилась, как об уже решенном, – Никакой геологии больше, никаких подземных приключений. Хватит. Мы тебя чуть не потеряли… Да, я понимаю, что учиться тебе осталось один год. Наплевать.. на все амбиции, на все прочее. Окончишь какое-нибудь медицинское училище. Или педагогическое. Работа есть всегда и везде. Будешь рядом с нами. Мы не сможем жить без тебя. Когда ты окрепнешь, я увезу тебя домой.
– Я поеду к бабушке Анастасии, – сказала Майя.
– Что? – мама будто не расслышала, а потом повторила как о невозможном, – Что ты хочешь?
– Если Антона больше нет, я поеду к бабушке Анастасии, – повторила Майя, – И не нужно отговаривать меня. Это не поможет.
**
Месяц спустя, мама посадила Майю в поезд. Врачи удивлялись – молодежь обычно легче восстанавливается после травм. Майя же выглядела так, будто ее гложет тяжелая болезнь, и еще неизвестно, чем кончится дело. Одни глаза остались.
Девушка не знала, сколько раз за это время ругались ее отец и мать.
– Зачем ты сказала ей, что парень умер? – в сотый раз спрашивал отец, – Мы же этого не знаем наверняка, мы же даже не связывались с его родными.
– Потому что, если он жив, – яростно отвечала мама, – Он снова затащит Майку в какую-нибудь яму, в какую-нибудь беду, и оттуда она уже не выберется.
– А если он остался инвалидом?
– И в этом случае – тоже! Наша девочка поправится, станет прежней, но ты знаешь, какая у нее совесть… Она будет до конца жизни привязана к этому парню, станет горшки из-под него выносить…
– Ты что, не видишь, как она сейчас мучается?
– Это пройдет. Это как бинт с раны оторвать одним движением. Очень больно, но потом боль стихает. А ты хочешь, чтобы она мучилась год за годом? Слава Богу, что она хотя бы с институтом послушалась… Обойдемся мы без этого высшего образования. В трех остановках от нашего дома – медколледж – какая прелесть. Пойдем туда, я еще и отвозить Майечку на занятия буду, и назад ее забирать… Я ее больше из виду не выпущу…
– По-моему, ты сломала ей жизнь, – грустно сказал отец, – А если Антон жив, то и ему тоже.
– Чушь!
– Хорошо хоть, ты согласилась отпустить ее к бабушке. Может, там она немного придет в себя.
– Майя дала мне слово, что из бабушкиного дома – ни ногой. Будет дышать воздухом. И эти сибирские ягоды, травы… Моя мама понимает всё это очень хорошо. Она поставит Майю на ноги.
… Слово, данное родителям, теперь мало что значило для девушки. Для Майи теперь вообще мало что имело значение. Она появилась в доме бабушки, и Анастасии Николаевне потребовалось взять себя в руки, чтобы общаться
с внучкой так просто, будто ничего не случилось.Она поставила на стол ужин, свои несравненные картофельные лепешки – ароматные и горячие, налила Майе чаю. Не задавала вопросов. Сама рассказывала немудреные деревенские новости. Кто из знакомых девчонок вышел замуж, у кого родились дети. Многие уехали из этих мест. Несколько стариков умерло.
Анастасию Николаевну беспокоило, что дом ветшал, а поправить его – нужны деньги, не ее маленькая пенсия… Но об этом потом.
– Да, об этом потом, – подтвердила Майя, – Бабушка, скажи лучше, за том время, что меня тут не было, никто не видел Чёрную Хозяйку? Она еще жива? Или, может, кто-то слышал о ней?
– Я, – начала Анастасия Николаевна и осеклась.
Они взглянули друг на друга, и каждая поняла, что у другой на уме.
**
Маша лежала в больнице вместе со взрослым сыном. Денег на платную палату не было, бесплатная рассчитана на четверых. Но нередко другие койки пустовали. Антон – тяжелый больной, другим пациентам было некомфортно рядом с ним. Нередко ночью ему становилось плохо, приходилось включать свет, звать дежурного врача, начиналась вся эта катавасия.
Если оставалась свободная койка, Маша спала на ней, не раздеваясь. Не было место – дремала на стуле рядом с сыном, положив голову на кровать. Иногда медсестры пускали ее на топчан в процедурной.
Машу не гнали – она взяла на себя всю черную работу по уходу за Антоном – мыть, переворачивать, менять белье, выносить утку. Если была нужда – помогала и другим больным. Больше всего она боялась, что настанет день, и ей скажут- уходи. Она помнила, что в детстве ее клали в больницу одну, без родителей.
Но Антон умрет, если ее не будет рядом. Он жив ее уходом и ее энергетикой, которую она отдает ему все, оставляя себе только, чтобы хватило сил дышать.
Больше всего врачам не нравилось, что у Антона не падает температура. Ни от чего. Первое время они говорили: «Ничего удивительного. На парне живого места не осталось». Но время шло, а жар не уходил. Прогнозы становились все менее обнадеживающими.
С другими больными и теми, кто за ними ухаживал, Маша общалась, в основном, у окна, где раздатчица наполняла тарелки. Машу она кормила без слов – еда всегда оставалась. А вот уговорить Антона съесть хоть немного – была та еще задача.
Был здоровый, красивый парень. За считанные недели исхудал, нос заострился, мышцы растаяли. Не было сил держать на весу руку.
С родными «тяжелых» больных Маша чувствовала себя на одной волне. И у неё, и у них всё висело на волоске. Но рано или поздно пациенты начинали идти на поправку, Антон же – нет. И Маше становилось обидно до слёз.
Впервые за много лет накатила острая тоска по мужу. Хуже, чем после его смерти. Тогда она была как бы оглушена. До нее все плохо доходило. А сейчас ей больше всего хотелось поехать на кладбище, сесть на скамейку. Выть в голос. Тогда, наверное, Женька там, на том свете, услышит, и сделает что-то, чтобы сын выжил. Она верила, что у мужа, который пребывает в иных мирах, возможности для этого больше, чем у нее.
Антон путал день и ночь. Инстинктивно он страшился темноты, порою до самого рассвета лежал с открытыми глазами. А Маша боялась задремать хоть на мгновение. Пока она может говорить с сыном – это как подарок свыше. А вдруг его скоро не станет?