Пестрые истории

Татарывышли прямиком из ада. Tartari: Tartarusв античных языческих верованиях — царство мертвых, которое некоторые теологи отождествляют с самим адом.

Самым знатным происхождением авторы хроник наградили один из рыцарских орденов.Они занялись историей рыцарского ордена святого Михаила и, следуя шаг за шагом, прибыли прямо… в рай.Там основал свой рыцарский орден сам архангел Михаил,который, в соответствии с этим, был и самым первым рыцарем на свете, то есть воплощенным благородством.

Средневековый Геродот

Обзор, сделанный Боклем, дополню несколькими отдельными примерами. Во избежание недоразумения: я вовсе не хочу утверждать, что сотни средневековых хроник, календарей, очерков по истории городов, биографий — все это пустое. Вовсе нет, они имеют свое, притом весьма важное значение: без них невозможно понимание идей, питавших средневековье, а уж дело исторической науки — отделять зерно от плевел [89] .

Григорий Турский, епископ города Тура, в последней четверти VI века написал обширную хронику под названием «История франков». Его называли средневековым Геродотом, потому что его произведение столь же важно для истории Галлии, как творчество Геродота для истории Эллады.

89

Подробным обзор собраний средневековых хроник дает Шандор Марки в своем книге «A k"oz'epkor f"obb kr'onik'asai a magyarok honfoglal'asa kor'aig». Будапешт, 1900). Там же он излагает хроники Георгия Турского и Павла Дьякона.

Историю Галлии он начинает с 412 года. Тогда епископом Тура был Бриций. Сей славный муж после 33 лет жизни в святости попал в беду. У его прачки родился сын, и Бриций был пойман на том, что он — отец этого ребенка.

Узнал об этом и сам заинтересованный младенец и явился свидетельствовать в пользу епископа. А было ему от роду всего один месяц, но он заговорили отверг обвинение. Однако церковный приход ему не поверил, потому как едва появившись на свет, не обладая достаточным жизненным опытом, он мог ошибиться в определении отца.

Тогда епископ облачился в шкуры, припал к могиле святого Мартина, наложил тлеющие угли на свое одеяние, и — о, чудо! — оно ие затлело. «Вот доказательство! — вскричал он. — Как угли не прожгли одежды, так и мое тело не оскверняли объятия женщины».

Но верующих даже угли не убедили. Так и пристал к епископу позор объятий прачки, и его все же лишили епископского сана.

В священнической жизни, помимо горького воздержания, была еще одна обязательная добродетель — смирение. Епископ Григорий приводит тому свидетельство, приправленное чудом.

Случилось то в монастыре в Бордо. Братья намыли несколько мер пшеницы и разложили ее на холстине сушиться. Стеречь ее поручили одному послушнику. Вдруг небо потемнело, сильный ветер нагнал грозовые тучи, застучали первые капли ливня, помочь уж было поздно, еще несколько мгновений и пшеница намокнет безвозвратно. В ужасе упал юный праведник на колени и взмолился Богу, — с поразительной изобретательностью, — раз уж господь Бог разверз небесные хляби, то хоть на холстины пусть не льет дождя,останется пшеница сухой.

Услышал Господь на небесах молитву праведную, и узрела с изумлением прибежавшая на стук дождя братия, что хоть и льет дождь как из ведра, да на холстины не попадает ни капли.

До сих пор это типичное описание чуда, какими богаты средневековые хроники. Но странные вещи последовали за ним. Наверняка душу юного богомольца охватила гордыня, вот-де Господь по его молитве чудо совершил, — тогда аббат, чтобы отучить заранее послушника от гордыни и укрепить его в добродетели смирения, велел бичевать его, запереть на семь дней, держать на хлебе и воде.Такая педагогика пошла юноше впрок: уже потом, приняв монашество, он стал примерным смиренником. А воздержание довел до такой степени, что даже в сорокадневный пост не ел хлеба, лишь каждый третий день вкушал по нескольку ложек постной каши.

Вот такую чудо-кашу изобрел в назидание потомкам средневековый Геродот.

Женщины в исторических хрониках

Сюда не относится множество бесполезнейших бумагомараний, которые унижают женские объятия, называя их нечистыми, и создают ореол славы вокруг чела беззащитных мужчин, влачащих свое существование в вечной невинности. Я просто выбрал из отечественных хроник пример гимнов, ноющих хвалу таким обездоленным.

На протяжении почти тысячи лет благочестиво воспевалась добровольная невинность герцога Имре, как некая богоугодная и достойная подражания практика добродетели.

Бонфиний, придворный летописец короля Матиаша, в своей венгерской хронике воздвигает памятник и этой бесплодной добродетели.

Латинский текст перевел на сочный вегерский язык отец-иезуит Янош Таксони в своей книге «Зерцало человеческой морали и правды Господней». Я прибегаю к этой книге уже только потому, что она вышла в свет в 1740 году, — а это разительный пример того, что даже в эту эпоху еще поддерживался совершенно бесполезный священный огонь, который и не светит, и не греет.

Итак, в эпоху короля Святого Ласло жил в Венгрии один немецкий рыцарь по имени Конрад. Он принял на душу тяжкие смертные грехи, раскаялся и отправился в Рим к папе за их отпущением.

В ту пору папы римские за особо тяжкие грехи обычно накладывали особо трудные покаяния. Нам известно об этом на примере Тангейзера [90] , который только тогда получил отпущение грехов, когда сухое древко его посоха в последнем акте оперы зазеленело. Папа наложил на рыцаря Конрада следующую епитимию: «Во-первых, вместо нижней рубахи надеть железные латы; во-вторых, тесно перепоясаться цепями; в-третьих, все свои злокозненные деяния написать на бумаге; в-четвертых, папа, запечатавши перстнем своим сей список грехов, буде приказать ему дотоле ходить по святым местам и поклоняться могилам святых, доколе не попадет он в такое место, где латы сами по себе не расколются, а цепи сами по себе не порвутся, а начертанные грехи его с бумаги не исчезнут».

90

Тангейзер (ок. 1200 — ок. 1270) — немецкий средневековый лирический поэт, герой популярных легенд. — Прим. ред.

Не то чтобы уклониться, скорее с радостью принял бедный грешник Конрад сию пенитенцию. Отправившись тотчас и обошедши в Европе почти все страны и края, не нашел он там желанного святого места, а потому пересек море и вступил на Святую землю. В Иерусалиме, у гроба Господня, усердно молился, прося Господа освободить его от всех грехов, от лат и цепей, да таким его надеждам не суждено было сбыться.

…Слыхом слыхивал, однако, какие дела чудные творятся в Венгрии, в стольном граде Секешфехерваре, подле могилы короля Иштвана, и туда в последней надежде отправился.

Дождем проливались из глаз Конрада слезы от единого часу утра до девятого часу вечера в молитве, утомившись вкоторой и впавши в забытье, он задремал наконец. Во сне явился ему король Иштван и так сказал:

«Возлюбленный брат мой! Чтоб я от столь ужасных и вящих грехов твоих отпущения у Господа вымолил, тем тебя уверить не могу. А вот мой совет тебе: встань и поди отсюда в соседство, ко гробу сына моего Имре. Как он невинность свою через всю жизнь незапятнанной и чистой пронес, так в особой милости и благоволении у Бога состоит, и что желаешь, через него с легкостию достичь можешь».