Пьесы

И г о ш е в. Ты мне баки не заливай — полные.

Ю р а. Я и не пытаюсь. Кто слеп, тот слеп. Но только запомните: есть еще внутреннее зрение.

И г о ш е в (взвешивая чернильный прибор). Тяжеловат, а?

Ю р а. Спокойно. И учтите: прибор казенный. Но шутки в сторону. Неужели вы и впрямь ничего не слышали про нас? Ведь наша студия, а Виктор в ней запевала, считается в области одной из лучших.

И г о ш е в. Чем она занимается, эта ваша студия?

Ю р а. Как раз это я и пытаюсь вам втолковать. Оформляем клубы, кафе, дворцы культуры… Можем и наглядную агитацию… По большому счету.

И г о ш е в. По большому, значит? А знаешь, русский словам не верит. Тем более — жульничеством попахивает.

Ю р а. Ну, это вы бросьте. Я сам юрист… и, как могу, борюсь с жульничеством. (Достает из чемоданчика образец.) Что вы скажете вот об этой экспликации?

И г о ш е в. Мазня.

Ю р а. Не обижаюсь, потому что знаю: вы это лишь из упрямства говорите. А вот еще… ретроспекция? Как она вам?

И г о ш е в. Что?

Ю р а. Ретроспекция. Элементарно в жанрах не секете, а беретесь судить о таком сложном и деликатном деле… Вот, к примеру, оформление одного из домов культуры. Его осуществляла наша студия. Кстати, Николай Иванович оформлением остался очень доволен.

И г о ш е в. У меня на этот счет свое мнение.

Ю р а. И оно, как я вижу, не в нашу пользу?

И г о ш е в. Я могу прямо сказать…

Ю р а (перебивая). Да-да, скажите, пожалуйста… Скажите мне вот что: ведь клуб в Хорзовой не оформлен? Мы с Виктором могли бы взяться. Есть несколько заманчивых замыслов.

И г о ш е в. Клуб?! Да я к этому клубу вас на пушечный выстрел не подпущу! Шустряки какие нашлись! Вон, вон отсюда, проходимец!..

Ю р а. Я, разумеется, уйду, раз вы настаиваете…

И г о ш е в. Не уйдешь — вышвырну. Видать, в родимого батюшку удался… Тот тоже нашармачка прожить старается. Нет, чтоб с матери брать пример… Вот работница-то!

Ю р а. Уж извините! Мои предки мне не указ. У меня свой путь, собственный.

И г о ш е в. Ну да, путь проходимца.

Ю р а. Полегче, Сергей Саввич, полегче! Я ведь могу обидеться.

И г о ш е в. А мне наплевать! Я, сушь-ка, потому и время на тебя трачу, что ты сын Татьянин. Неужто в тебе ничего материнского нету? Ее силы, ее беззаветности? Да и отец твой человек со своим интересом.

Ю р а. У меня тоже свой интерес, не столь мелкий, как у отца, и не столь приземленный, как у матери. Я знаю, в чем достигну успеха… И знаю, как его достигнуть… Клуб-то доверите нам оформлять?

И г о ш е в. Ну наглец! Да я тебе не только клуб, свинарник оформить не доверю.

Ю р а. Что ж, побеседуйте с Николаем Ивановичем. Он не такой ретроград… По крайней мере…

И г о ш е в. Кыш отсюда, щенок!

Входит Т а т ь я н а.

Т а т ь я н а. Юрка?! Ты что здесь делаешь?

И г о ш е в. Дураков ищет.

Т а т ь я н а. Каникулы через месяц, а ты уже в Хорзовой… Неужто институт бросил?

Ю р а. И не думал. Просто перевелся на заочный.

Т а т ь я н а. Перевелся, ничего не сказав мне? Что тебя заставило?

И г о ш е в. Экспликации, ретроспекции, махинации. Вообще — стремление к легкой наживе.

Т а т ь я н а. Юра, тебе же платили стипендию. И я каждый месяц тридцатку высылала. Разве этого мало?

Ю р а. Ххэ, тридцатку! Ты называешь это деньгами? А что на них купишь? Я в своей студии за день больше заколачиваю.

Т а т ь я н а. Воруешь?!

Ю р а. Упаси боже! Все в рамках закона.

И г о ш е в. Да-да. Ловкость рук и никакого мошенства. Ретроспекция, сушь-ка!

Ю р а. Бросьте острить, Сергей Саввич. Это элементарная предприимчивость. Могу же я хоть в чем-то себя проявить? У человека есть организаторский дар и современный взгляд на вещи. Это доставляет мне удовольствие и… деньги.

Т а т ь я н а. Боже мой, боже мой! До чего ты докатился!

Ю р а. Не понимаю, мать, что тебя смущает? Ведь все в рамках закона. Вот договоры, вот рекомендации, вот отзывы, благодарности… (Швыряет бумаги.)

Они разлетаются по кабинету и постепенно превращаются в снег.

Затемнение.

Летит, летит снег за окном.

Т а т ь я н а одна.

Т а т ь я н а (перед зеркалом). Уж волосинки седые появились. Выдернуть, что ли? Или закрасить? А, пусть. (Садится с книгой за стол.)

Входит П е т р. В руках у него телевизор.

П е т р. Я, Тань, опять к тебе пришел.

Т а т ь я н а. А зачем, собственно?

П е т р. Не в силах я без тебя, вот что.

Т а т ь я н а. Ты не темни, дружок. Все начистоту выкладывай. Что-нибудь снова отчебучил?

П е т р. Да ничо я не отчебучил. Чо ты ко мне придираешься? Я от простой души говорю: хочу жить вместе. Вот и весь сказ.

Т а т ь я н а. Ну так я не хочу. Довольно уж мучилась с тобой. Подумай сам: какой мне прок от тебя? Мужик ты никудышный.

Петр пожимает плечами.

Лентяй, каких свет не видывал.

Петр кивнул.

Весь век сидишь на моей шее.

Снова согласный кивок.

В сорок лет не можешь от старых замашек отрешиться.

Двойной кивок.

При случае — бабы.

Петр хотел было кивнуть, но воздержался и, точно гусь, завертел шеей.

Сколько ж ты изменял мне? Десять раз, двадцать? Или больше?

П е т р (помедлив). Точно не помню. (Ставит телевизор на тумбочку, настраивает.)

Т а т ь я н а. Короткая у тебя память! А я вот все помню. В прошлый приезд ты называл точную цифру: двадцать семь. Да ведь и то не во всех грехах сознался.

П е т р. Обо всех, Тань, выслушивать устанешь. Вольно много их у меня, грехов-то. Из Госстраха опять вытурили. В ресторан вернулся. Ты уж извини.