Петкана

О, я знала, сколь завидуют бесы молящимся и как пытаются всеми силами отвратить их ум от молитвы. Как вносят в сознание человека самые разные мысли и картины. А потому я старалась беречься от бесовского лукавства. Чтобы не позволить нечистому духу прервать мой подвиг и молитвенное восхождение ко Господу. Иногда нечистый выходил победителем из этого противостояния, а иногда — я. Но и когда лукавый дух отступал, это было ненадолго. Ибо вскоре он обрушивался на меня с еще большей яростью, оставляя яд гнева в моем сердце. В сердце, которое я перед этим очищала, призывая имя Господне.

Впервые страсть гнева посетила меня вместе с подозрением, зароненным в мою душу лукавым духом. Я подумала о том, что делает Зейнеба с циновками и корзинами, которые я плету и отдаю ей. «Когда она приносит их в свое племя, говорит ли она, что это — моя работа, или же представляет трудами своего рукоделия? Может быть, она их продает? Ее отец ведь часто отправляется на запад по торговым делам. С ним нередко путешествует и ее муж. Она сама мне об этом рассказывала. Сама проговорилась! А я тут сижу и работаю на нее, словно какая-то рабыня! Поэтому она меня и кормит. И одевает. Поэтому! А вовсе не из любви или милосердия!» — так гнев искажает все, к чему только прикоснется. У того же, кто совсем покорится ему, Бог отнимает разум.

Я, разделившая между нищими и убогими все, что нажил мой отец и сохранила моя мать, я, стремившаяся подражать Господу и не иметь ничего своего, кроме веры в Него и любви к Нему, внезапно так обеспокоилась из-за нескольких циновок из пальмовых листьев! И — что страшнее всего — продолжала рисовать себе черную картину, складывать нечистую мозаику из сомнений и подозрений, словно из темных камешков и комков грязи. И так — постоянно, изо дня в день. Дрожа и покрываясь пятнами от обиды и внутреннего жара.

«Неужели это я? Неужели это ты? Неужели это наша с тобой душа?» — укоряла меня девушка, отправившаяся когда-то из Эпивата в Царьград, а из Царьграда — в пустыню. Та, что шла по пути, определенному Господом. О, как страшно мне было теперь взглянуть на себя ее глазами. И очами Господа моего.

«Прости! Прости мне! И помоги!» — умоляла я Его. Или ту девушку, что все еще жила во мне?

Слезами раскаяния я омывала мою душу от мрака. Но даже слезы мои бывали порой мутны. Ибо гнев не оставлял меня окончательно. Подобно зверушке с острыми коготками, вцеплялся он в мое сердце. И не давал оторвать себя окончательно.

Все, что бы ни сказала и ни сделала Зейнеба было для меня как острые шипы. Я перебирала и те ее прегрешения, которые она еще не успела, но могла совершить по отношению ко мне. Во всем, что она для меня делала, мне чудился подвох. Все в ней меня раздражало. Как я рассердилась, когда она принесла показать мне своего четвертого ребенка! Особенно когда девочка своим плачем нарушила тишину моей пещеры.

С той поры, когда бы она ни пришла, кто-то затаившийся во мне сразу же давал о себе знать: скакал, визжал, осыпал ее грубыми словами, словно ударами. Представлял мне ее лицо мерзким и отвратительным. Причем тем более мерзким, чем печальнее она была.

А после ее ухода бес прикидывался невинным. «Это был не я. Это была ты!» — ухмылялся он, довольный. «Это ты, а не я!» — отвечала я со слезами.

Я проливала слезы немощи и покаяния. Чтобы искупить свою вину, сплела специальную подстилку для Зейнебиной малышки. Не похожую на все прочие, что изготавливала прежде. Я подбирала добрые слова, которыми встречу ее, когда она в следующий раз появится. А потом спрашивала себя: те ли это слова? Должна ли я произнести именно эти, а не какие другие? Порою мой ум только этим и был занят: словами, которые я скажу Зейнебе, и узорами циновки. Получалось, что я попусту тратила время, отпущенное мне для молитвы и богомыслия.

Тогда я решила молчать, когда придет Зейнеба. И молчанием победить демона. Ибо Василий Великий учит, что безмолвие есть начало душевной чистоты. А Симеон Новый Богослов советует: «Проводи жизнь свою в безмолвии и тишине и будь мертв для всего».

Но и это не помогло. Слишком долго длился мой гнев. В молчании ли, в разговоре ли, когда я молилась и когда ела Зейнебин хлеб, пакостный бес постоянно нашептывал мне: «Зейнеба тебя обманывает!» И я снова теряла разум в прежнем лабиринте бесконечных подозрений.

Так проходило мое время. В бесплодных трудах. Пока в одну из мучительных ночей я не отвергла нашептывания искусителя такими словами: «Если она даже и делает это, я ей прощаю. И молю Тебя, Господи, прости ей и Ты! Прости и меня, грешную и убогую, у меня ведь никого нет, кроме Тебя!»

И тут меня озарил чудесный свет. На мгновение я увидела Его! Павши ниц, я воскликнула: «Господь мой и Бог мой!» Как воскликнул некогда святой апостол Фома.

Господь мой и Бог мой!

Он подал мне знамение. Дал знать, что я снова обрела чистоту сердца. По глаголу евангельскому: «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят».

Перед всемогуществом любви Господней нечистый дух снова обратился в бегство. И был жестоко уязвлен силою прощения. Ибо опять же сказано во Святом Евангелии: «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим».

* * *

Да, повелитель тьмы отступил. Но не исчез навсегда. Затаился лукаво, чтобы выждать подходящий момент для нападения. И новой сетью коварных происков постараться уловить мою душу.

Это новое искушение началось как сон.

Я шла по цветочному полю под синим куполом неба. Вокруг разливался дивный свет, подобный тому, в каком являлся мне Господь. «Петкана! Петкана!»— окликнул меня кто-то. Я обернулась и устремилась — сперва взглядом, а потом и быстрым шагом — навстречу этому, такому знакомому голосу! «Евфимий!» — стало первой же моей мыслью. И в тот же миг я увидела своего брата. Возле него стояли и наши родители. А чуть поодаль — те, кто был мне особенно дорог в юности. О, как я им обрадовалась! Я все ускоряла и ускоряла свой бег, чтобы быстрее приблизиться к ним. И тут увидела реку. Река эта разделяла нас. Они были на одном, а я — на другом берегу. «Петкана! Петкана!» — звал меня отец. И протягивал ко мне руку. Мама плакала. И я тоже протянула руки к ним. И попыталась перейти реку вброд. Но едва я зашла в воду, как волны стали расти. Словно они были живые существа. Вот уже они поднялись огромной стеной, полностью скрыв от меня моих родных. Я слышала только слабые крики. Слышала голоса, повторявшие мое имя. Голоса, подобные стонам и воплям отчаяния. Полные боли и скорби.

«Неужели это и есть вечное спасение? Я здесь, посреди света Господня, но совсем одна, без тех, кого я так любила», — помыслила я в смятении, глубоко потрясенная их тщетным зовом. И почувствовала, как меня самое наполняет тоска. Скорбь и печаль разливались во мне, овладевая моим сердцем и разумом. Проступали на лице моем, вызывая слезы. Я знала: это не те благодатные слезы, что омывают и очищают сердце, укрепляя его, но малодушные слезы жалости прежде всего к себе, делающие его дряблым и слабым, подверженным всякому искушению. Но я не могла их остановить. Дух печали уже овладел моим существом и увлекал душу в отчаяние и погибель. Ибо враг наш действует искусно, стремительно и беспощадно.

Я вспомнила все свои страдания. Вспомнила, сколь велики они были.

«Кто знает, что нас ждет», — шептало мое трепещущее скорбное сердце.

«Старческие болезни и немощи. И еще более тяжкие испытания. Ибо Господь от тех, кто Его ищет, требует лишь одного — жертвы», — так размышляла я. И чувствовала, как эти думы опустошают мою душу, отравляя ее и наполняя мраком и слабостью, неспособностью к терпению, неготовностью к самопожертвованию.

Я попыталась молиться. Пыталась читать Писание. Но не могла. Попыталась петь псалмы. Заняться рукоделием. Но все эти попытки были безуспешны. Движения мои были медленны и ленивы. Язык заплетался, а мысли витали где-то далеко. Слова молитвы обрывались, пальмовые листья выпадали из рук. Лень и равнодушие овладевали мною все больше и больше. И я подолгу лежала, устремив взор в пустоту, перебирая одни и те же, усталые и тоскливые думы. И все более убеждалась, что не смогу выстоять и далее в моем подвиге.