Письма

Фотокарточку для «Огонька» я посылаю с этим письмом. А что рассказывать, как Вы выразились, о моем жизненном пути? Я уже плохо все помню. Родился в Архангельской области, в поселке Емецк (это я знаю по своим документам), но все детство прошло в этом вот селе Никольском, в Вологодской области, в детском доме. После учился в двух техникумах, в лесотехническом и в горном (вообще после детдома мне довелось много «попутешествовать»), год работал кочегаром в Архангельском траловом флоте (зимой этот флот базируется в Мурманске), работал на военном испытательном полигоне в Ленинграде некоторое время, потом пошел служить на военный флот, опять на Северном море. Служил матросом 4 года, с 1955 по 1959 г. Потом два года работал на Кировском (бывшем Путиловском) заводе в Ленинграде — слесарем, шихтовщиком и еще кое-кем. А уж после поступил в Лит. институт. Больше двух лет жизни на одном месте не выдерживал, всегда тянуло в разные края. Исключение — служба на Северном флоте. Там уж все по-особому. Вот так вкратце об этом пути. Да, родился в семье значительного партийного работника. Его даже врагом народа объявляли, потом освободили, и статья о его реабилитации была напечатана, кажется, в 1939 г. в Архангельской областной газете. Больше всего времени он работал вообще-то в Вологде. Свою мать не помню почти, ничего в ней не знаю. Надо будет о ней когда-нибудь мне порасспрашивать брата.

Николай Николаевич, а зачем все эти сведения нужды во «врезке»? Ну, конечно. Вы-то должны иметь обо всем этом более полное представление, поэтому я все это и написал.

Не понимаю, что значит Ваши слова: «Я подал заявление о вашем восстановлении…» Разве меня исключали из института? Если так, то это для меня новость, мне никто об этом не сообщал. Предлагали только перейти на заочное. А если меня исключили, так Вы не беспокойтесь обо мне. Бог с ним! Уеду куда-нибудь на Дальний Восток или на Кавказ. Буду там, на Кавказе, например, карабкаться по горным кручам. Плохо, что ли? Пока могу карабкаться по скалам, до тех пор и живой и полон сил, а это главное.

Вы просите меня рассказать о какой-то «истории». Не знаю, какую такую историю Вы имеете в виду, поэтому пока ничего рассказывать не буду. Вы уж извините, Николай Николаевич.

А что, Рябикин опять дал на обсуждение стихи в прежнем «стиле»? По-моему, с ним семинару Вашему надо бы расстаться за одно описание, как он обнюхивал какой-то самолет. До сих пор не могу забыть эту диковину. Человек, несущий хотя бы немного поэзии, отличается особой живостью и переменчивостью настроений, у такого человека всегда ярко выражены симпатии, в отличие от большинства, — и, глядя на Рябикина, не скажешь, что в нем есть поэзия.

Ну, вот, Николай Николаевич, у меня пока все. Здешних стихов у меня уже больше пятидесяти, — это в основном июльские и августовские, в сентябре почти ничего не написал. Ну, в общем, рукопись еще одной книжки есть. Куда бы ее только сдать?

Вот кое-что из последних стихов:

ВЕНЕРА

Где осенняя стужа кругом Вот уж первым ледком прозвенела, Там любовно над бедным прудом Драгоценная блещет Венера! Жил однажды прекрасный поэт, Да столкнулся с ее красотою, — И душа, излучавшая свет, Долго билась с прекрасной звездою. Но Венеры играющий свет Засиял при своем приближенье Так, что бросился в воду поэт И уплыл за ее отраженьем… Старый пруд забывает с трудом, Как боролись прекрасные силы… Но Венера над бедным прудом Доведет и меня до могилы! Ну, так что же! Не все под звездой Погибают — один или двое! Всех, звезда, испытай красотой, Чтоб узнали, что это такое!..

* * *

Уединившись за оконцем, Я с головой ушел в труды! В окно закатывалось солнце, И влагой веяли пруды. И вдруг являлся образ предка С холмов, забывших свой предел, Где он с торжественностью редкой В колокола, крестясь, гремел! Как жизнь полна! Иду в рубашке, А ветер дышит все живей, Журчит вода, цветут ромашки, На них ложится тень ветвей. И так счастливо реют годы, Как будто лебеди вдали На наши пастбища и воды Летят со всех сторон земли! И снова в чистое оконце Покоить скромные труды Ко мне закатывалось солнце, И влагой веяли пруды…

* * *

Мне лошадь встретилась в кустах. И вздрогнул я. А было поздно. В любой воде таился страх, В любом сарае сенокосном... Зачем она в такой глуши Явилась мне в такую пору? Мы были две живых души, Но неспособных к разговору! Мы были разных два лица, Хотя имели по два глаза! Мы жутко так, не до конца, Переглянулись по два раза! И я спешил — признаюсь вам — С одною мыслью к домочадцам, Что лучше разным существам В местах тревожных не встречаться!..

* * *

Захлебнулось поле да болото Дождевой водою — дождались! Прозябаньем, бедностью, дремотой Все объято — впадины и высь! Ночь придет — родимая окрестность, Словно в омут, канет в темноту! Темнота, забытость, неизвестность У ворот, как стража на посту! По воде, качаясь, по болотам Бор скрипучий движется, как флот, — Что же мы, отставшие от флота, Будем делать нынче меж болот? Острова свои обогреваем, И живем без лишнего добра, Да всегда с огнем и урожаем, С колыбельным пеньем до утра… Не кричи так жалобно, кукушка, Над водой, над стужею дорог! Мать России целой — деревушка, Вот такой же грустный уголок… Вариант последней строчки: Может быть, вот этот уголок…

Ну, так до свиданья, Николай Николаевич! Всего Вам наилучшего. Привет Вашей семье.

23/IX—64 г. С любовью Н. Рубцов

А. Я. ЯШИНУ

Никольское, 25 сентября 1964

Добрый день, Александр Яковлевич!

Письмо мое будет коротким. Просто хочу послать Вам привет и, как говорится, весточку.

Пишу все из того же села Никольского, откуда написал Вам предыдущее письмо. Вы его получили? Не выезжаю в Москву в институт потому, что перехожу на заочное. А еще потому нахожусь именно здесь, что здесь мне легче дышится, легче пишется, легче ходится по земле. Много раз ходил на болото. Километров за шесть отсюда есть огромное, на десятки километров во все стороны, унылое, но ягодное болото. Собирал клюкву. Ходил туда до тех пор, пока не увидел там змею, которая на меня ужасно прошипела. Я понял это, как предупреждение. Мол, довольно! И больше за клюквой не пойду. Да и птицы в последний раз на болоте кружились надо мной какие-то зловещие, большие, кружились очень низко над моей одинокой головой и что-то кричали.

Вообще, я еще должен заехать в Москву, в этот институт — улей, который теперь тише, наверное, шумит, т. к. поразлетелись из него многие старые пчелы, а новые не прибывают. Далеко не все нравится, и не все, в литинститутском быту, но очень хочется посмотреть на некоторых хороших наших поэтов, послушать их. Остались ли они еще там? Если не остались, то лучше бы снова одиноко ходить мне на наше унылое болото.

Удивительно хорошо в деревне! В любую погоду. Самая ненастная погода никогда не портит мне здесь настроение. Наоборот, она мне особенно нравится, я слушаю ее, как могучую печальную музыку… Конечно, не любая сельская местность может быть по душе.

Поеду отсюда числа 27 сего месяца. Как раз будет лотерейный розыгрыш, я выиграю «Москвич», вот в нем

и поеду. Между прочим, за это лето научился я играть в лотерею: два раза подряд выиграл по рублю. А то ли еще будет!

До свидания, Александр Яковлевич! От всей души желаю Вам отличного здоровья, всего наилучшего. Вам и Вашей семье. Передайте, пожалуйста, привет Злате Константиновне.

С искренней любовью и приветом Н. Рубцов 25.9.64 с. Никольское. Дождь.

Р. S. Да, посылаю Вам почитать кое-что из последних своих стихов. Хотелось бы каким-то образом узнать о них Ваше мнение.

Посылаю Вам вырезку из районной газеты «Ленинское знамя» за 24 сентября с. г. (Тотемский р-н, Вол. обл.) Там немного написано о Вашей повести «Сирота».

С. П. БАГРОВУ

Никольское, осень 1964

Здравствуй, Сережа!

Видел литстраницу в «Ленинском знамени»— твой рассказ и свои стихи. Твой рассказ мне понравился. За свои стихи благодарен тебе и редакции.

Снимки тоже получил. И тоже большое тебе спасибо. Но тут у меня к тебе вот какое дело: не смог бы ты отпечатать еще и послать снимки, где сидят на колодце Ленька Богданов, Лев Николаевич и я с ними? Это ты зафотографировал у нас во дворе. Этот снимок, конечно, нужен не мне, а Льву Ник. и Леньке, так что послать его можно и не спешно, хоть когда, когда меня и в Николе не будет.