Пламя Магдебурга

Солдаты, что сновали вокруг него с идиотскими чумазыми лицами, тащили на себе все подряд. Бочонок вина. Рваное одеяло. Аптекарские весы. Вырванные с корнем дверные ручки. Болваны… Много ли они утащат на себе подобного барахла? И что на нем заработают? Пусть их. Он будет умнее.

* * *

Несколько часов спустя Гефнер стоял на земляной насыпи лагеря, глядя, как столбы жирного дыма тянутся вверх от проломленных городских крыш. Злоба и разочарование душили его – так, что даже дрожали руки. Он не получил ничего! Ничего, после стольких месяцев ожидания, после этой гнусной зимы, после дикого штурма, когда его волосы, его лицо и одежда – все было измазано чужой кровью.

Через несколько часов после начала атаки – когда уже стихла пальба, а все уцелевшие горожане попрятались по углам, моля Господа о спасении, – им пришлось оставить город. Что случилось? Этого Иеремия не знал. Знал только, что Магдебург вдруг превратился в огромную, наполненную непереносимым жаром печь, и все, кто не бросился из города сломя голову, заживо сгорели в этой печи.

Он своими глазами видел одного бедолагу с красной лентой на шляпе – на него рухнула горящая балка, и он лежал, придавленный, и не мог выбраться из-под нее, хотя огонь уже расползался по его спине. Заметив его, Иеремия остановился на секунду. Помочь? Все-таки свой брат-солдат и навряд ли сумеет выбраться без чужой помощи. Оставить его сейчас – сгорит заживо. Гефнер сделал шаг вперед и тут же остановился. Глупая затея. Парню все равно уже не поможешь: бревно наверняка перебило ему позвоночник, он и не шевелится уже почти. Ни к чему рисковать… Иеремия повернулся и бросился к городским воротам.

Лагерь жил своей всегдашней жизнью, так, как будто ничего не случилось. Возле офицерских палаток жарили мясо, из походной кузни доносились удары молота. Солдатские жены стирали в тазах белье, покрикивая на возившихся под ногами детей, переговариваясь о том, как скоро вернутся в лагерь их мужья и богатой ли будет добыча. Цирюльники доставали из сундуков пилы, щипцы и связки бинтов, готовясь принимать раненых. Торговцы вытаскивали из фургонов оплетенные бутыли с вином. Шлюхи, лениво позевывая, пудрили щеки перед наступлением вечера.

«И что теперь?» – в сотый раз спрашивал себя Иеремия, глядя на лежащий перед ним умирающий город. Многие думают, что сумеют что-то найти на следующий день – в лагере уже всем было известно, что Тилли разрешил продолжить грабеж. Но Гефнер не питал глупых надежд. Разумеется, завтра на рассвете он отправится в Магдебург и снова будет обыскивать каждый угол и выворачивать каждый попавшийся навстречу карман. Но он уже не верил, что сумеет что-то найти.

Иеремия сжал бороду в кулаке, снова посмотрел на пылающий город.

Он не может уйти отсюда ни с чем. Он должен взять то, что ему принадлежит.

И он знает, как это можно сделать.

* * *

Маркус заступил на свой пост у Восточных ворот на рассвете, когда ратушный колокол пробил пять раз. Вместе с ним в дозор заступили Вильгельм Крёнер и Гюнтер Цинх. Гельмут Касснер, зевая, забрался по узкой лесенке на сторожевую башню.

Подобный порядок существовал в Кленхейме уже несколько сотен лет. Каждый юноша, достигший совершеннолетия – если только он не носил на себе увечья, не был слабоумным или не совершил тяжкого проступка перед общиной, – зачислялся в кленхеймскую стражу и несколько раз в месяц должен был нести караул на городских улицах и у ворот.

Эта служба нравилась Маркусу. Что может быть достойней и благородней, чем защищать других? Разве не это истинное призвание любого мужчины? К тому же сейчас, после смерти отца, что еще ему остается делать… Войти в отцовскую мастерскую, взять в руки его инструменты он не мог – это казалось ему святотатством.

Община не поддержала его, не захотела поступить так, как он предлагал. Неужели они думают, что можно просто сидеть на пороге своего дома и ждать, пока – не таясь, в открытую, – подойдет к городским воротам беда? Пусть так. Он должен подчиниться воле общины, каким бы глупым и неразумным ему это ни казалось. Все, что он может сделать сейчас, – выполнять свой долг. Нести вместе с остальными караул. Следить за тем, чтобы враг не сумел подобраться к ним незаметно. И первым встретить его у ворот.

* * *

Вначале Иеремия хотел потолковать с капитаном, но странное дело – после штурма Магдебурга капитан исчез. Никто не видел его, и никто не мог сказать наверняка, сгорел он заживо на одной из магдебургских улиц, или же его прикончила мушкетная пуля, или же он нашел себе какую-то иную смерть. У Сатаны за пазухой припасено немало каверз…

Пришлось все устраивать самому. Собрать людей оказалось делом нехитрым. Многие, конечно, отказывались – надеялись что-то ухватить в Магдебурге, не хотели покидать лагерь. Даже вестфалец Майнрих по кличке Граф, на чью помощь Иеремия очень рассчитывал, отказался идти с ними. Жаль, вот от кого могла бы быть польза… Иеремия долго его уламывал, но Граф лишь упрямо мотал головой на крепкой, короткой шее.

– Надо идти в Магдебург, – говорил он. – Только там деньгами и разживемся.

Иеремия пытался втолковать ему, что в сгоревшем городе они уже ничего не найдут, кроме мусора и обугленных трупов, а потом, видя, что уговоры бесполезны, плюнул в сердцах:

– Хочешь разжиться деньгами – трахни нашего полкового казначея, верней будет.

Черт с ним, с Графом. Без него обойдутся. За несколько дней он заручился согласием двадцати четырех человек. Невеликое, конечно, войско. Но, с другой стороны, возьмешь больше людей, и кто-то из них непременно проболтается, и тогда обо всем прознают в офицерской палатке. У этих капитанов да обер-лейтенантов хватка мертвая, сразу потребуют свою долю, а то, не приведи Господь, вообще все отберут. Нет, пусть уж лучше с ним будет людей поменьше, зато надежных. И потом, разве с большой толпой можно остаться незамеченным? А ведь скрытность, внезапность атаки – главное, недавний штурм Магдебурга тому примером. Смогли бы они захватить город, если бы нападали в открытую? Никогда. Здесь надо действовать с умом: нападать, когда противник не ожидает, бить, когда смотрит в сторону.

Они захватят этот город и возьмут то, что посчитают нужным. Тех, кому хватит ума не сопротивляться, оставят в живых.

Решено.

* * *

Касснер увидел всадников первым. Нагнулся вниз, крикнул остальным, изо всех принялся бить в висящий над головой колокол.

Всадников было пятеро. В шлемах, с горящими факелами в руках. Их кони неслись по дороге во весь опор, наполовину скрытые утренним вязким туманом.

– Закрывайте ворота! – крикнул Маркус.

Навалившись, они принялись толкать тяжелые деревянные створки.

Ворота не слишком высокие – чуть меньше человеческого роста, с двумя проделанными отверстиями для стрельбы. Прорваться через них всадники не сумеют. Стоит им приблизиться, сразу попадут под ружейный огонь.

Створки ворот сошлись, Маркус и Вильгельм Крёнер заложили в пазы толстую деревянную балку. Заперто. Касснер и Гюнтер Цинх запалили фитили аркебуз.

Всадников пятеро, и сквозь ворота им не прорваться. Что же они тогда сделают? Попробуют проникнуть в Кленхейм в другом месте? Но слева и справа от ворот стены домов смыкаются вплотную, а чуть дальше вдоль городской ограды выкопана широкая канава, наполненная водой, да и сама ограда вышиной в добрых четыре фута – такое препятствие на лошади не перемахнешь.

– Уже близко! – крикнул с башни Касснер. – Шагов триста осталось. Пусть подъедут, угостим их на славу!

С этими пятерыми они смогут справиться. Но что, если в лесу спрятались еще солдаты, которые только ждут подходящего момента, чтобы атаковать?

Триста шагов, думал Маркус, прижимая к плечу аркебузу. Меньше чем через минуту они будут возле ворот. Стоит подпустить их вплотную. Или…

– Не ждите, не давайте им приблизиться! – вдруг закричал он.

– Как это? – От удивления Касснер даже перегнулся через перила. – Надо же бить в упор, чтобы наверняка!