План D накануне

— Допускаю такое, однако же не подскажете ли мне путь, каковой наибыстрее всего приведёт к нашей встрече, я сам из профсоюза солькурских рудокопов, председатель ответственной комиссии по очищению катакомб от мокриц.

После рекомендации он посмотрел более внимательно, однако всё равно быстро ушёл в свои мысли.

— Да, мы знаем про ваши катакомбы.

— Разумеется, одни из обширнейших, мы же поставляем соль всему миру.

На это он хмыкнул с неким своим смыслом.

— Как видно, вы и сейчас много их расширяете, потому что в прошлом году, насколько я помню, размеры солькурских были меньше даже парижских и капуцинских.

— Да, да, успокаивайте себя дальше, — пробормотал он, чем заслужил ещё одно странного свойства движение головой. — Так вот, о пути нашей и Зоровавеля…

— Стало быть, у вас много мокриц развелось? Они что же, едят в основном соль?

— Не знаю, что они там едят, — Г. начал раздражаться, — наверное, всё то, что едят и остальные мокрицы, но у нас там соли не остаётся, я же сказал, мы поставляем её всему миру, думаете, миру нужно мало соли и у нас остаётся излишек, чтобы кормить мокриц? Тем более в таком количестве, что из-за них даже была созвана ответственная комиссия во главе со мной?

Он сунул руку под стол, где, как он ещё издали заметил, лежал коричневый мешок с печатью, извлёк конверт, большой, с тяжёлой сургучной монетой, чем-то там пропечатанной. Рассеянно крутил в руках, по-прежнему глядя мимо. Он уже собирался обрушить на него некие, пока не сформировавшиеся толком проклятия, как вдруг одна из дверей в коридоре отворилась, высунулась голова в обрамлении густой бороды.

— Обожди малость, Иеремия. Из солькурского профсоюза, председатель комиссии по мокрицам?

— Точно так.

— Прошу, прошу, давно вас дожидаюсь.

(Сразу узнаешь) он и сам это понял (кроме того, кольнуло острое чувство, что он уже встречал этого человека, и не при самых обыкновенных обстоятельствах; тогда он подрабатывал зловещим бородачом). Кинул ядовитый взгляд на Иеремию и вошёл в кабинет.

Внутри он сразу ударил ему в живот кулаком. Готлиб согнулся и потянул из рукава клинок, но прежде, чем успел пустить в дело, тот хватил его по спине в район почек и тут же по обеим ногам разом, он упал. На полпростоя решил не предпринимать попыток, сосредоточившись на обретении дыхания, вправду сказать, вышибленного.

— Поняли, за что? — давно заняв место за простым профсоюзным столом перед окном.

С трудом дыша, он начал подниматься.

— Нельзя лгать, что ты рудокоп и в профсоюзе.

— Да я, кажется… кажется, и не сказал, что я рудокоп и состою в профсоюзе, — просипел он, водружая сбитый котелок на голову. — Сказал лишь, что председатель комиссии…

— Оба знаем, что пиздёж.

Пошёл ты к дьяволу со своим гостеприимством, думал он зло, минуя согнувшегося к мешку Иеремию и выходя на декуманус максимус.

— Зачем приходили-то? — высунулся сзади из иллюминатора Зоровавель.

— Хотел спросить, не знаете ли вы, куда Елисей девал ту штучку, что привёз ему Андраш номер семь, — кинул он через плечо.

В то время он продолжал шпионить за домом братьев, только теперь с оглядкой на транспортное средство. Однажды видел, как то прикатило по известному адресу, резво вышли сразу оба. Карета уехала, они промыли собой расстояние, постучали в парадную дверь. Им живо открыли, сколько он мог прицелиться, в проёме мелькнул колпак, оба вошли, тот с бакенбардами, Лукиаша — последним, перед тем глянув по сторонам и позади себя, «как там шлицы на фраке». Такого он уже не стерпел. Немного выждал, злясь и обдумывая положение, решил тоже явиться к дверям и просто… как бы цинично это ни звучало… Когда оставалось две дюжины шагов, из-за угла выехало то ангельское ландо, остановившись перед крыльцом. Сообразил, что сейчас они выйдут, вернее всего, не одни — слишком мало почаёвничали в столь бесподноготном месте, и есть импрессия, что за кем-то заезжали. Он пристроился к заду кареты, за углом, дальним от входа, не показав и при таком падении зрения ноги за колесом. Вышли оба и один из карликов в боливаре только что из точилки. Когда экипаж качнулся в третий раз, он примостился на зады.

Топи стелились широким рвом перед замком, сочные, жёлто-зелёные, подёрнутые мхом и рогозом; то и дело слышались вскрики скрытых от глаз птиц. Озёрца воды сверкали под красноватыми лучами сходящего с зенита солнца. Потом во вспышках фейерверков.

Их всполохи вдруг разлетелись по всему ещё лиловому после заката куполу. Когда они обернулись, многие ещё расцветали, но многие и сходили на нет, оставляя убывающее пламя, тянувшееся вслед за звёздами, видоизменёнными падавшими на поверхность, способную их задержать. Они остановились и смотрели. Выстрелы всё не умолкали. Над мемориалом возникали всё новые и новые формы огня, того самого, которому поклонялись и на этой скале среди моря, сейчас уже покорённого окончательно. Особенности каждого отдельно взятого заряда, столь броско и драматично выставляемые напоказ, напоминали отголоски поистине большого взрыва, резкое и ограниченное до поры отдаление ярких, безупречных файерболов, охлаждающихся после инфляции. Каскады их ниспадали на фоне тёмных круч и глубоко синей сферической атмосферы, которая, если смотреть с другой стороны, наверняка, прозрачна, но в то же время сквозь неё невозможно увидеть фейерверки. Он вертел головой, реагируя на выстрелы в разных сторонах, сам не замечая, как увязает правым ботинком в топи. Он, оставаясь неподвижен, быстро пресытился чрезмерной щедростью и теперь погрузился в раздумья о природе данного шага в связи с выбранным местом и вообще с тем, что Нунавут кто-то нашёл в очередной раз.

— Идёмте, что же вы.

В центре висел самый раскрывшийся; по бокам, впереди и сзади сферы на пути к этому, все как одна искрящиеся сегментами пламени по кромке. Простые, вековечные фигуры, никаких замков или драконов, никаких бактерий под микроскопом, созвездий или портретов императриц. Скудную палитру извиняло количество сцинтилляций, сгорающих одновременно, однообразие, но монументальное, первобытное, тех трюков, скармливаемых всем, кто это видел. Они цвели и увядали, словно гигантские пальмы с проводами на каждом листе, словно взрывающиеся таблетки от экзотических болезней, словно поведанные впервые истории.

Подошвы на носках его штиблет отстали, грязные ноги в полосатых чулках, где синее перетекало в белый, пульсировали или беспрестанно подёргивались, в наружной части левого каблука всё увеличивался правильной формы кратер, прямо пропорциональный его пяточной кости, большими пальцами ног он чувствовал столь много нового для себя, что стал невольно задумываться, правильно ли расставлял приоритеты в жизни до сих пор; некоторые швы держались, но большинство уже не так притягивали стороны материала друг к другу, давая пространство для проникновения окружающей среды, безразличной и вездесущей, шнурки растрепались, пронизанные грязью всего пути, омылись было в водах подземного озера, но и с того часа собрали множество огромных молекул аргиллита и сланцев, множество инфекций, множество битума, множество того, что кем-то ещё исследовалось.

— Всегда знал, мне нет равных в определённых областях одного из архетипических сюжетов. Господин Вуковар?

— Я, признаться, прикидывал просто взойти, спуститься и потом по кратчайшему отрезку…

— Не думаю, что выйдет, — он закинул одну ногу на другую. — Там ведь этот страж.

Рассвет застал их врасплох. Оскальзывающимися, сползающими, сдирающими ладони, запястья, колени, щёки. Один с размаху вбивал навершие трости в серную поверхность на манер ледоруба, иногда та закреплялась. Другой умирал позади и правее. Неоднократно они съезжали к болоту, сопровождая это взглядами друг на друга, очень разными, мало что говорящими о их мыслях.

Попробовал сунуться в окно — оказалось слишком высоко; его завесили изнутри странным пологом, словно смётанным из лоснящихся крыльев мотыльков, и тут он заметил некую блестящую вещицу между задней стеной и опорой моста.

Мрачноватая комната, в ней дюжина провисших верёвок с обглоданными рыбами; на стенах натурально театральный гардероб, мужские и женские одежды, хламиды, рыцарское платье, отравителей и свинопасов, джентльменов, сдвинутых на своём опыте аферистов, вперемежку с зюйдвестками всех мастей, тиарами и всем таким, что вышло из моды; несколько бамбуковых удилищ в дальнем углу; на одной полке среди пыли очерчен круг, хаотически реторты и пиалы; в гипсовые вазоны вставлены высохшие пальмовые листы, крошащиеся по краям; несколько бессистемно прибитых тут и там картин; двухъярусная кровать с растерзанными матрасами, перекрученными циновками и комками перьев, без простыней и одеял. Он осторожно прохаживался, трогал тиковые изгибы поручней вдоль стены, натёртые аммиачным спиртом.