План D накануне
Шрифт:
[91] Был основан (фр.).
[90] Должно быть (нем.).
[89] Спрашивать (нем.).
[88] Про давние времена (фр.).
[98] Во втором поколении (нем.).
[97] Не могла? (нем.)
[96] Зд.: тебя как звать? (фр.)
[95] Зд.: наглец (нем.).
[94] Зд.: сквернословить (фр.).
[93] Зд.: грешно (нем.).
[92] В таком случае (фр.).
ЧАСТЬ
ВТОРАЯ
ВЕЛИКИЙ
БАМБУКОВЫЙ
ЗАБОР
Глава
Последствия исчезновения Марса
На помосте, накануне сколоченном во внутреннем дворе гимназии, замерли почётный попечитель, директор, инспектор, надзиратель, законоучитель, семеро старших учителей и трое младших, а также единственный рисования. Он держал речь, многословно говоря о пути, что кое-как был одолён выпускниками, — «надо что-то уже менять, расти, плечами раздвигая сооружения, возможно, и для отправления культа, задумайтесь, может, бородку отпустить? Но и без того, есть выход, есть, путь на такой верх, что все председатели палат обзавидуются, поумирают и новые уже не будут знать о вашем прошлом ничего, лишь только о настоящем. Тут нужна афера на несколько ртов, в идеале оросить всех живущих, этому вас никто не учил, но, если целить повыше, возможно, повыше и остановитесь, когда уже ничего нельзя будет поделать и останется только почивать на лаврах. Вот яблоки с дерева — дурное ли начало? скупые ли вводные для того, чтоб развернуться? Яблоки… яблоки… яблоко… что бы это могло значить? In caput jacere [99], отравить, подвесить так, чтоб в голодный год все прыгали и схватывали воздух сразу под его скатами, также никто не отменял созданную тем или иным способом интригу вокруг плода, а если нечто употребимо и для наружного применения, и для внутреннего — народ такое в жизни не поймёт», — об освоенных ими через пень-колоду науках, в числе которых значились закон Божий, священная и церковная история, российская грамматика, риторика, пиитика, история литературы, логика, славянский язык, арифметика, алгебра, геометрия, счетоводство, физика, всеобщая и российская история, статистика всеобщего и Российского государства, языки латинский, греческий, французский, немецкий и словесность их, чистописание, черчение, рисование, ритмика и театр. Он насиловал себя более для омрачавшего церемонию губернатора, притащившегося прямой наводкой из катакомб, теперь он кисло пытался полюбить сословия, принимаемые в гимназию. Среди тех насчитывалось пятеро однодворцев, семеро разночинцев, трое выходцев из «приказ но служительского звания», шестеро поповичей, трое «уволенных из духовного звания», десятеро вольных хлебопашцев, дюжина бывших крепостных, ставших таковыми в ходе обучения, и двое «иностранцев». В число последних входил некто Л.К. Директор, периодически требовавший их на сцену, вызвал его далеко не первым.
Это были жертвы, попавшие и под столь низкий охват. Никто ни о чём не спрашивал, отвели за руку или пнули катиться под пригорок, где на высшей точке остался отчий дом со службами, в окне виднелась или мать, или дворовая девка, ходившая сейчас в фаворитках. Они сами стали некими пожертвованиями, деталями, без которых семья жизнеспособней, следовательно, обойдётся, следовательно, до поры им быть рудиментами, живущими по странной логике, потому что «в них вкладывают», само собой, чего-то ожидая, когда будет по горло, сигнальная шкала через низ подбородка, но не гимназистам решать, объектам казённого ассигнования. Православные семинарии враждуют с архиерейскими школами, кадеты — с инженерами, полицейский надзор объявлен бурсакам единственным выходом, в одноклассных приходских училищах пишут кровью, в трёхклассных уездных — секут и рассказывают о способах самоубийства, в Ришельевском лицее оригинально учат плавать, в Солькурской мужской гимназии терзают латынью, а организаторы не могут даже выговорить имена древних учителей. Но, разумеется, не Хрисанф Сольский.
После Л.К. вызвали ещё нескольких, но они масса, разве что кроме Анатолия Вуковара, первого среди однокашников аллергена учителей любой из перечисленных историй, всё своё время он читал и всегда разное, неразборчиво подходя к книжным развалам. Сегодня пригласили и родственников выпускников, близких и дальних, в разной степени ими гордящихся, многим виды родства вообще оставались безразличны. Л.К. сжирал глазами Лукиан Прохоров.
При проведении сиюминутных индукций они заключили, что клиент пытается отогнать дождь. Л.К. определил — с помощью заговора какой этнической культуры, где о нём прочёл, какой рукой библиотекарь подавала соответствующую книгу, отдаление во времени от нынешнего дня и до свершения, в честь кого названа дама, предоставившая том, тут же обрубил ответвление к её жизни, увлечению стихами, подавляемую нездоровую тягу к половой жизни; определённые проблемы издателя с тиражом, точнее, с его поставками, каким способом курит табак издатель, сузил круг возможных пород его пса до семи, выявил и более прямую связующую линию между клиентом и этим публикатором — катакомбы, оказалось несколько общих женщин оттуда, опомнился, обрубил ответвление к издателю, но не у основания, осознал ещё, что тот домашний тиран и уже не один раз делалось покушение в связи с этим, пусть он ничего
и не заметил; что недавно он стал носить новый золотой брегет, на крышке изнутри две странных и значащих весьма много царапины, нет собаки, но немногим более шести лет назад имелась, почти месяц как возвратился из Южной Америки и тогда-то всё и началось, что он не хозяин своему депо, имеет влиятельного родственника в Петербурге, и эти сведенья чрезвычайно заинтересуют человека, который теперь всё время рядом, что, если они ему не помогут, он оставит попытки найти убийцу и даже не будет справляться в полиции о ходе дела, что кредиторов у него больше, чем должников, в детстве переучили с левши на правшу, определил некоторые из методов воздействия в связи с этим, период сопротивления, а также породу дерева, из которого изготовили рукоять его трости, при этом не видя саму рукоять. Не будь сейчас поры стыка двух систем… такой явной европеизации, гомона действительных тайных советников над головой, как будто они умеют летать или сферы их в прямом смысле высшие… живут, казалось бы, только в Петербурге, а сталкиваются с ними все, вот и их первого заказчика не минуло, и теперь он с вывихом, рамолик, сам не понимает, что уже вляпался, думает, что он при должности, после чина седьмого класса ушёл в отставку, и тут полагая, что это ни с чем, помимо его воли, не связано.Хорошее время, середина третьей четверти XIX-го столетия, пора дорожных происшествий с пассажирами и благоденствия. На всём глазурь середины века, эмаль разгара, сонный промежуток от декабристов до народовольцев. У людей просматривались души, они относились в театры, в бордели, на воды, на службу, там души тоже, ждали, прощали, говорили шёпотом «в огне», а другим слышалось «в окне», и они подле них задерживались, до первых звёзд, а под теми русские контингенты маршировали и уже стояли во враждебных им областях, на Кавказе, в Туркестане, в Персии, видели их же, в отчаянии шерстя небесный экватор, не предполагая за тем космоса, больше думая, что это вокруг Земли всё зависло, как и они здесь застряли; в гарнизонах огнь разящий, среди туземцев, в Польше не лучше, ненависть везде, а у них невольно ответная, в том числе и в сторону Отчизны; смотрели, как сарты разбирают крепостную стену Ташкента, растаскивают по кирпичику, она громадна, но конечна, в противном случае тут бы гнул спину Сизиф, а такого русский императорский дом ещё добиться был не в силах.
— Амфилохий Андреевич Пересыпов.
Прохоров представил Л.К.
— Рассказывайте, — тоном, словно они уже одалживали.
— Видите ли, — преимущественно он обращался к Л.К., — я состою в должности директора нашего солькурского депо…
В пору рассказа он оставался безразличен, не выказывал особенного интереса, но и не отворачивался уж совсем. Недавно ему исполнилось семнадцать.
— …и это в разгар номера, на всём ходу…
— Надеюсь, замер скорости готов, мы вчера об этом говорили.
— Или вот, кладовщик упал с трапеции.
— А, это та история с маслом? — при восклицании он покосился на Л.К., тот не изменил безразличию.
— …принял за грудь потайной баллон, из тычинок, чрез хитровздутый, спрятанный в штанине и других притeльных одеждах протяжной капитель…
Вдруг он встал, подошёл к проезжей части и кинул монетку под колесо проносящейся под горку телеги с сеном. Вернулся на место.
— …не вода отнюдь, а квинтэссенция соляного антрахаса…
— Проходило у меня похожее дельце, — солгал Лукиан Карлович.
— …наслышан о ваших талантах, поставьте как лист перед травой…
— Хорошо, — важно, — это нам пригодится. Только давайте впредь без отсылок к Уитмену.
Директор поднялся.
Он просунул стопы ему под ноги, от котелка до привязки подтяжек откинулся, потерял шляпу, но не обратил на это внимания. Директор легко кивнул обоим и торопливо пошёл вниз по Флоровской. С прилившей к ланитам краской он поднялся, держа кулаки у подбородка, снова откинулся. Всем весом Лукиан Карлович прижимал его гимназистские ботинки на шнурках к лавке.
Ранним утром на пляже у женского монастыря они окунулись в реку, покатались в песке, оставив чистыми лица и ладони, облачились и двинулись в сторону депо пешком через Стрелецкую слободу.
Иные избы здесь строились ещё на пищальные деньги. Паводок сошёл только недавно, и к серединам деревьев — с вывернутых корней едва допрыгнуть — были привязаны плоскодонки вдоль всей Тускори. Быт их обрубал этот непреодолимый склон, на котором очень давно возвели крепость. С той стороны тоже разместились в низине, но не такой суровой, конечно, оттуда в жизни никто не придёт воевать солькурян. А раньше в красных кафтанах дули в трубы и чуть что не по их, все знали — могут поднять мятеж. Сейчас тоже находились межеумки с бердышами, с целенаправленным деструктивом, и речи не шло об оценке намерений таких агрессоров. И инстинкт смерти, и стремление к мировому господству давно заменили дрязги, однако у каждого в календаре имелся свой день стрельца, в который надо всё взять, во всё облачиться и идти с утра патрулировать речной больверк, а вечером бунтовать.
Они вышли на Верхнюю Набережную по диагонали от главного входа в гимназию, он не обратил на неё ни почтительного взгляда, ни злого, ни умилительного либо ностальгического, вообще даже не посмотрев. Внутри депо стало не до шуток. Кто-то сидел на круглом высоком табурете подле окна, выходящего на Стрелецкую слободу с тёмными проёмами, где в них пока ещё имелось очень мало стёкол, дорогу к Дворянскому собранию — то соседствовало с гимназией — и далее к Красной площади с её достопримечательностями. Обхватив руками лицо, он неразборчиво причитал: