План D накануне

Он гнал их подковёрно с первого дня, когда в 52-м всем швабам приказали продать свои дома и посчитаться, не сходя с места. Пользуясь распорядительными манёврами Матвеева и одухотворёнными идеями Фавста Замека, по минованию нескольких лет интриг, переписок, устных обменов угрозами и шантажа он обставил всё так, что почти половина населения Кукуя считала для него самые вздорные вещи. Сколько вдохов и сколько выдохов жена тевтона делает в промежуток от того, как вышла из дому к колодцу, и до того, как ведро на середине подъёма. Сколько раз за месяц отдельная семья оббивает порог кирхи, если не считать посещения младшего колбасника, а посещения жены умножать на четыре. Сколько раз на окнах дома одной семьи оказывается взгляд каждого из членов, когда с момента последнего мочеиспускания миновало больше часа. Количество отдельно необходимых и отдельно ласковых касаний матери отпрыска, мужа и вещей в доме, ей приятных, соотношение каждого с каждым, умноженное друг на друга и прибавленное к количеству дневных морганий самого старшего в семье. Много быта и абсурда, идеальная формула. Чуть позже он завёл человека, а после размыл его до артели, которая придумывала, утверждала и рассылала указания насчёт предметов учёта. Все данные тщательно вносились и сшивались в журналы по пятьсот листов. С кем-то другим метод и подействовал бы, но только не с этими дойчами. Им, бля, нравилось считать. К первым летам царствования Петра начинание обрело черты счётного приказа, для журналов завелась отдельная сеть амбаров, не остановила дела и смерть Матвеева, не остановит и смерть самого Мефодия, что уже скоро.

Ему почти девяносто лет, сын Варлаам пропал, дочь Алпсидия уже восемь лет замужем за купцом Прохоровым, но у неё, как говорят, узкий таз. Ни дочери, ни тем паче сыну, которого не отыщет и Сатана, ничего не грозит, никто не знает, что Зоммер и Тиммерман — недоброжелатели Романова, напротив, они ближайшие его соохальщики, по крайней мере, Франц. Зоммер, наверное, не смог всё-таки стать большим, чем учитель оружия. Он мог проткнуть Петра неисчислимое количество раз, верста не особенно трепетала убийства. Однако с немцами он и так перестарался, ещё и не пустить его к власти, пожалуй, хватило бы для Ада. К тому же Пётр был заведомый противник фейерверков, если бы он знал, во что те превратятся меньше чем через триста лет, облачался бы тогда Францем Лефортом или Патриком оф Охлухрисом.

Мимо проехала offene Pferdekutsche [169] с хмурым немцем, не ожидавшим снега в столь раннюю пору. Рядом, подумать только, сидел какой-то китаец и что-то горячо и зло втолковывал. Вы же в России, хотел он крикнуть им, но не крикнул. Вместо этого достал приготовленное заранее тонкое лезвие, поцеловал, привыкая к стали там, облизал, проглотил, сев на мостовую, привалившись спиной к крепкому немецкому дому.

Поначалу Варлааму встречалось много незнакомых слов, хотя по пути он неплохо овладел пушту и начал учить маратхский. Причина отъезда — крупная ссора с отцом, творящим невообразимые, на его взгляд, вещи. Тогда сказал ему, что тоже поедет подсчитает никому не нужное, и в поисках судьбы попал на Восток.

Он прибыл в факторию в Мадрасе, откуда и начал своё странствие по Индостану. Закончилось оно в Кашмире, где, паря на пейзажах, он дописывал проклятый подсчёт в перерывах между стычками с солдатами Ахмад-шаха Дуррани. Список включал в себя области, принадлежавшие Моголам после отпадения Хайдарабада, Ауда и Бенгалии: Пенджаб, Дели, Агра, Синд, Сирхинд и Кашмир. Кто пользовался военными неудачами Великого Могола: сикхи, маратхи и джаты. Помимо прочего в некоторых местах скатывался до описания тогдашних политических стрессоров в Индии, где сломал бы ногу и чёрт, и Борис Годунов, здесь он делал приставку — список политических ухищрений вокруг Кашмира и центральной части двуречья Джамны-ганга: маратхи принуждают Бенгалию и Ауд платить им дань, завоевывают Южную Ориссу, после готовят поход на Пенджаб и Дели, ханы афганских кочевых и полукочевых племен становятся крупными феодальными землевладельцами, господствующими над оседлыми, главным образом неафганскими крестьянами, сикхи набирают значительную силу, с чем приходится считаться пенджабским феодалам, иные из них даже откупаются данью и берут к себе на службу их вооруженные отряды, среди которых растёт власть сердаров.

Ничего более дикого для русского обывателя он был не в силах измыслить, по крайней мере, взглядом изнутри. Иной раз подумывал подсчитать и перечислить отцу причины, по которым решился прервать молчание, но, во-первых, в главной не мог определиться с формулировкой, а во-вторых, это имело смысл.

Разумеется, зная, что отец давно посмеивается над ним с того света, однако в мыслях по-прежнему обращаясь к нему, так сталось, в возрасте девяноста двух лет… А ведь на него смотрели с надеждой даже афганцы, принимая за кашмирского йога.

Прихваченные в Москве изумруды, где только не хранимые в теле за эти годы, стояли на гранях. Их фон — озеро, которое и для Ганеши не лужа. Он сидел на камнях, вот-вот собираясь начать взбираться по эрегированной верёвке. Соседи в периметре ста шагов подкинули корзины, развернулись, поймали на макушки уже лицом к пляжу и побрели туда, стягиваясь, босые, чумазые, великовозрастные, вожделеющие женщин каждую секунду. К настилу в озеро оказалась выстроена цепочка, по ней издалека, не видно из-за деревьев откуда, перекидывали раскалённый мангал с углями. Литой чан летел, как пуля, параллельно ему неслась стая кобр, шесть голов, взметая мангровые заросли. К финишу у трёх наметились крылья, образования натянули кожу изнутри, но к концу пути не успели развиться. У причала нарос земляной вал от торможения, четыре гамадриады стояли вопросительными знаками и держали на капюшонах жаровню. Он ввёл в вену на руке золотую хвоинку и стал ждать, когда та дойдёт до сердца.

Ещё не старый, мятущийся драматург в рединготе, у него глаза матери, вечное туманное упование на всё повторяющиеся переправы через Днепр и, возможно, протекции. Однажды он отхватил всю зиму в летней шинели и обернул это работать на себя. Да, приходилось и привирать, и про праздник народного духа тоже, между любыми разновидностями комического нет непроходимых границ, но это всё не то, что счастье жить по законам высокого долга и обезличивать героев чином. Неконкретность ситуации и неотчётливость портрета, да это же вся Россия, она, как ему мнится, на пороге чего-то, что годно наблюдается издали, где тот же самый чин не мешает обнаруживаться добрым движениям.

В слушателях сегодня были Михаил Семёнович Щепкин, уроженец Солькурской губернии — потому Юсуп Маркович и держался его во всём этом высоколитературном блоке, как понятно, Юсуп Маркович Иессеев, полковник в отставке, ныне ведатель некоторых литературных дел, Жуковский Василий Андреевич, у которого в доме всё и происходило, поэт, критик и переводчик, Крылов Иван Андреевич, баснописец и библиотекарь, что Юсуп Маркович уважал в людях, и Михаил Николаевич Загоскин, сочинитель исторических романов и директор театров, также молодой англичанин, ни бельмеса не понимавший, но непременно желавший присутствовать на чтениях. Щепкин объяснил Юсупу Марковичу, что это начинающий английский писатель, имеющий план развивать public readings у себя на родине.

Он стоял перед помещённым в мягкие кресла и диваны обществом, чуть отведя назад левую руку и держа в правой рукопись. Позднее Иван Тургенев сносно, хотя и бегло описал своё присутствие на декламациях «Ревизора», добавить к этому нечего.

— Ежели один даёт словам своим такое направленье: у этого человека весьма ранимая душа; отчего-то все сразу понимают, что человек этот добр, отзывчив, светел израненной своею душою и помыслами. Или же ещё говорят: да, человек этот скрытен, угрюм, бывает неуступчив, случается глумлив, жестокосерден, чёрств, а порой так и вовсе естественнейший скотина, но душа у него ранимая. Тогда-то всё предыдущее последнему приложенное…

— Опять ты за свои морали, — вклинился Василий Андреевич, покряхтывая в диване. — Ты лучше представь нам что-нибудь забористое, чтоб рассмеяться.

За высокими окнами дома Жуковского ещё лежал снег и развёртывалась серая петербургская мгла, которую Юсуп Маркович так не любил. Он отвёл взгляд от окна и посмотрел на чтеца. Тот, как ни странно, не стал спорить, подошёл к узкой банкетке у стены, где у него хранились черновики в папке и несколько книг, собственных и иных. Раскинул тесёмки, извлёк лист, что лежал первым, как будто подготовленный. Приняв прежнюю позу, он начал читать.

— Добрый дракон в полчаса с небольшим пронёс сэра Чичикова чрез десятиверстное пространство: сначала дубровою, потом хлебами, начинавшими зеленеть посреди свежей орани, потом горной окраиной, с которой поминутно открывались виды на отдаленья; потом широкою аллеею лип, едва начинавшихся развиваться, внёс его в самую середину королевства. Тут аллея лип свернула направо и, превратясь в улицу овальных тополей, огороженных снизу плетеными коробками, упёрлась в чугунные сквозные вороты, сквозь которые глядел кудряво богатый резной фронтон замка алхимика, опирающийся на восемь коринфских колонн. Повсюду несло масляной краской, всё обновляющей и ничему не дающей состареться. Двор чистотой был подобен паркету. С почтеньем сэр Чичиков соскочил с дракона, приказал о себе доложить алхимику и был введен к нему прямо в кабинет. Алхимик поразил его величественной наружностью. Он был в атласном стеганом халате великолепного пурпура. Открытый взгляд, лицо мужественное, усы и большие бакенбарды с проседью, стрижка на затылке низкая, под гребенку, шея сзади толстая, называемая в три этажа или в три складки, с трещиной поперек; словом, это был один из тех картинных алхимиков, которыми так богат знаменитый 8612-й год эпохи Межциркулумного государства. Алхимик Бетрищевуд, как и многие из нас, заключал в себе при куче достоинств и кучу недостатков. То и другое, как водится в русском человеке, набросано у него было в каком-то картинном беспорядке. В решительные минуты — великодушье, храбрость, безграничная щедрость, ум во всем и, в примесь к этому, капризы, честолюбье, самолюбие и те мелкие личности, без которых не обходится ни один русской, когда он сидит без дела. Он не любил всех, которые ушли вперед его по службе, и выражался о них едко, в колких эпиграммах. Всего больше доставалось его прежнему сотоварищу, которого считал он ниже себя и умом, и способностями, и который, однако же, обогнал его и уже был придворным магом Солькурского губернатора, и, как нарочно, в сей губернии находились его самого поместья, так что он очутился как бы в зависимости от него. В отместку язвил он его при всяком случае, порочил всякое распоряженье и видел во всех мерах и действиях его верх неразумия. В нем всё как-то странно, начиная с просвещения, которого он поборник и ревнитель; любил блеснуть и любил также знать то, чего другие не знали, и не любил тех людей, которые знали что-нибудь такое, чего он не знал. Словом, он любил немного похвастать умом. Воспитанный полуиностранным воспитаньем, он хотел сыграть в то же время роль русского химика-учёного, свершая нетребные иным, да и ему тоже, обряды, лишь бы затмить глаз. И не мудрено, что с такой неровностью в характере и такими крупными, яркими противоположностями он должен был неминуемо встретить множество неприятностей по стезе химии, вследствие которых и вышел в отставку, обвиняя во всем какую-то враждебную магическую партию и не имея великодушия обвинить в чем-либо себя самого. В отставке сохранил он ту же картинную, величавую осанку. В сертуке ли, во фраке ли, в мантии и колпаке — он всё тот же. От голоса до малейшего телодвиженья, в нем всё властительное, повелевающее, внушавшее в низших чинах если не уважение, то, по крайней мере, робость.