План D накануне

— И помни вот что, раз ты тогда будешь уже внутри заговора. Если к тебе когда-нибудь явится человек и попросит помочь с фейерверками, сочти его ближним.

Склонившись в глубоком поклоне, он отвернулся и быстро засеменил в сторону монастыря. Серапион скинул с головы капюшон, несколько минут собирался с мыслями над ямой, потом, раскинув руки, упал.

Если тогдашних то Генриха VI, то Эдуарда IV, в зависимости от ситуации, делал Ричард Невилл, шестой граф Солсбери и шестнадцатый граф Уорик (по праву брака), то самого Ричарда курировал Эмеринциан, а кроме него Уильяма Крихтона в Шотландии, Педру Коимбрского в Португалии и Эдвига Абсена, епископа Роскилле в Дании. Он избрал для себя стезю делателя делателей королей. Сам себя он называл (по большей части в одиночестве, однако и в редких письмах отцу) криптократом, как его дед был криптоалхимиком, отец — криптозаговорщиком, один брат — криптогуманистом, а второй — криптоотцом Николая Коперника, что равнозначно квазикриптоотцу гелиоцентрической системы мира, что равнозначно квазикриптодеду начавшихся тогда и с каждым годом делавшихся всё более понятными пикировок с богами.

Он решил убить себя в исходе осени 1471-го года. Причиной послужила образовавшаяся тогда summa rerum [114]: победа Йорков над Ланкастерами у Тьюксбери, завоевание Португалией африканского Танжера, разъяснения между поляками и чехами, обозванные ими династической унией, и разграбление вятскими пиратами Сарая аль-Джедида. Обстоятельства сложились таким образом, что его тело не должен был найти никто из посвящённых, поскольку однажды такой вопрос встанет, он намеревался кое-что прихватить с собой, не мог с этим расстаться.

Сосновый ящик сбросили на дно, Э. стал собираться следом. Без сожаления, потому что знал много натур, оглядел доступную ему поверхность Земли, потом спрыгнул в могилу. Лёг, сперва устроил руки на груди, потом растянул по швам, потом, подумав, снова сложил на грудь, вспотел, губы задрожали. Один из могильщиков упал к нему, поскользнувшись на окопе, ударился затылком о ребро гроба и затих, выбив дыхание и у него. Сверху показалось грязное лицо второго, ни капли сочувствия на том, разве что тень озабоченности. Оправившись, он принял от него крышку, опёр о стену ямы и сел ждать, время от времени постукивая по ней. На поверхности он нервно прохаживался между крестов, раз в минуту заглядывая внутрь.

Он смотрел на небо, просто тёмное сегодня. А между тем за стратосферой всё бурлило, немного деревенели члены и у них, но это хорошо, такая связь с прошлой жизнью, то есть вообще с жизнью, отсюда прекрасно видно где, был бы пантеон не так отстранён, никто бы не отпустил их с Венеры на Нептун, с Нептуна на Меркурий, двадцать тысяч сто сорок шестой держал двадцать тысяч сто сорок седьмого, удобно вставив фалангу большого пальца под сухожилие на голени, у него в бедренной кости имелось два отверстия, через них проходила цепь, конец с узлом сжат челюстями двадцать тысяч сто сорок пятого, он держался за хорошо сохранившиеся тестикулы сто сорок четвёртого, из кулака торчали придавленные яички в мошонке, сто сорок третий цеплял его за шейный отдел, прямо под скулы, а того — сто сорок второй согнутыми коленями за согнутые колени, оба выгнулись назад, словно в экстазе, космический ветер трепал обноски, мусор мог пролететь на радиусе каждого, и потому хоть одну руку старались оставлять свободной, двадцать тысяч сто сорок второй одной цеплялся за шиворот сто сорок первого в дырявой кольчуге, другой — за рот сто сорокового, а он был максимально нацелен, отдав двадцать тысяч сто тридцать девятому обе щиколотки, чтобы на нём точно не порвалось, Аякс с Грифоном держались мизинцами, хотя едва ли помнили свои имена; слишком крупный осколок солнечной батареи, словленный серединой, поведёт всю цепь к брюху первого неба, такое сложно просчитывалось, взаимоисключающие траектории ряда объектов почти уничтожали доставку, но они сейчас сделались едины как никогда, сутки-другие держались за ржавые румбы корабля, смотрели на всё ближе подвигавшееся к краю общество и один за другим улетали, из них уже создалась определённая бахрома по кромке, колыхавшаяся силовым полем.

Эмеринциан услышал, как верный человек выбрался наверх, сел в гроб и, закрываясь, лёг. По крышке сразу ударила земля. Удар, шуршание, удар, шуршание.

Пять плотно сбитых между собой каменных крышек VI-го века отошли с тихим шуршанием о пыль, карлик за руки ввёл двух мужчин в рединготах в высокую залу, куда свет поступал из четырёх узких бойниц близко к калотте, от чего помещение казалось ещё более серым. Кравшийся за ними человек замер подле приставленного к стене открытого гроба, малость подумав, вытянулся в катакомбу, оставшись подслушивать у проёма, при этом и не зажмуриваясь. В дальнем от входа приделе, не сразу заметный во тьме, стоял некто зловещий, с чёрным сгустком летучих мышей до середины груди. Он также попадал в поле зрения соглядатая, тот видел, как в полумраке поблёскивали его радужки. Карлик настоял, чтобы они достигли середины, после, обведя зал рукой, сказал, что господа могут начинать, а один из них, с бакенбардами, ответил, что тут и начинать нечего. Мелко переступая, он сделал полный оборот, уставил взгляд в левую ладонь, поднесённую к лицу.

— Wir warden das Lesungen [115], — сказал Собакевич из интерпретаций.

— Das ist nicht dasselbe [116], — возразил карлик.

Тогда этот человек, которого, кажется, лучше было не выводить из себя, разразился самозабвенным спичем, он обличал и выдавал информацию, тыкал пальцем, брызгал слюной, он знал всё лучше всех, это очевидно; поведал, что «тот с бородой» привык жить под чужими именами и в целом занимается сомнительной деятельностью, а именно устройством стачек по всей Европе, кроме того, состоит в длительной связи с рецидивистом, которого Л.К. очень бы хотел обезвредить, но хлеб под коробкой на палке пока не тронут, хотя, говоря откровенно, до сих пор он им плотно не занимался.

— Wen mochte der Detektiv ergreifen? Wir konnen ihm dabei helfen, im Austausch fur seine Hilfe [117].

— Das bezweifle ich, denn ihr Motto ist Verlust [118].

— Wieso denn? Unsere Moglichkeiten sind enorm [119].

— Ты знаешь кто мы? Видишь, ручка из виска торчит? А знаешь, почему? Потому что она слишком быстро вертится.

— Wird es erlaubt sein, den Namen herauszufinden [120]?

— Ach, er will Jeremiah, was ist hier denn nicht klar [121]? — бросил сдувшийся доигрывать забастовщик.

Обеими руками он переместил ниже полы островерхой шляпы с пряжкой, попытался абстрагироваться, в то же время прокручивая в голове сказанное, что-то там о втором пути, параллельной деятельности ремесленников, на какую всегда есть указание, что шея то и дело затекает ansieht [122]. В доках у реки туман висит слоями, что ниже семи футов — дыхание, в нём движения нет, но когда ветер сносит часть, а часть вздёргивается сетью, на привязи у стрелки крана, полки? профсоюза стоят лепестками. Та-да-да-дам. На причалы вылезают активисты с того берега, только бодрые от баттерфляя, каждый следующий отрывает крайнюю доску, опоздавшие ползут по илу и лепят из него комья. Раскуроченный локомотив валяется на боку. У кого впереди простор, слушая объяснения, складывают руки на груди, поглаживают опалённые усы. Машины в продуваемых всеми ветрами коробках тут и там холодны, и плацы кругом фабрик — это только места сбора. Вскоре их понесёт, и в этой неизвестности многие находят смысл жизни, непросчитанность следующего дня, которая иным так необходима. Где-то далеко строятся ряды полиции, в пальто и касках, со штурмовыми ружьями — будут заламывать руки и волочь по два агента на брата. По тому, с транспарантами они или без оных, опытные могут определить, какого рода дело и что на уме у нанимателей горлопанов, ими управляющих. Почти всегда это оказание давления, но отстающее от интересов рабочих на поприща, а им без разницы уже давно, чеканить пяткой, погибать за бессмыслицу, перед этим за неё же делаться warrior, вынужденным перекидываться в семьянина; группа в козырьках идёт навстречу орде в клетчатых бриджах, рукава белых, с пятнами пота сорочек закатаны чуть ниже локтя, стены из красного кирпича по обеим сторонам сдавливают их в колонну, у 20 % фронтальные выкидные, у 40 % — свинчатки и кастеты, у представителей масонства картофелины с бритвами, половине с обеих сторон сказали, что это стачка, в схватке они разыщут друг друга и победят систему.

— В 31-м и 34-м годах он подбил на восстание ткачей в Лионе, в 35-м устроил забастовку на суконной фабрике Осокина в Казани, в 63-м — в Дареме шахтёрскую.

— Вы ещё скажите, во Флоренции в 1345-м тоже я всех взбаламутил.

— В 1885-м стачку на фабрике Морозова в Орехово-Зуево, демонстрацию бастующих рабочих в Чикаго в 1886-м, в 1893-м в Бельгии всеобщую политическую забастовку.

— То есть мне сейчас под восемьдесят?

— Wir haben euch nicht aus diesem Zweck hierher gebracht [123].

— Was den Rest betrifft, sagte ich bereits, dass wir mit der vorgeschlagenen Informationseinheit vertraut sind, es macht keinen Sinn, deren Inhalt aufzuklaren [124].

Севастиан Деникин-Пожарский, настоящая фамилия Грубер, в их роду являлся демиургом эвтаназии, как минимум, теоретиком, а это всё равно что маназилем, от слова «совершенствовать». Зачем он вообще за это взялся? видимо, «имел разговор» с тем Бэконом, популяризатором индуктивной методологии, манекеном в дутых панталонах с рубиновыми пряжками, бантом в паху, фрезой куда шире нимба, он не был бы серьёзно воспринят любым реестровым казаком, но Севастиан же не лыком шит, он продёрнут мулине, в особенности мешки под глазами. В своё время он отдал все накопления по жалованью и добытые грабежом на отъезд, что больше напоминал бегство, сына в Европу, подальше от всех этих безлюдных просторов с понаставленными тут и там Острогожсками, Сарансками и Царицынами. В Европе тут и там стояли Корк, Амстердам, Брюгге и Лейпциг, дорогой между ними Иродиона обгоняли и проносились с той точки тракта всё больше рыцари с пажами, у всех горели дела, от которых зависела честь фамилии, ещё надувалы, то есть или мистики, или алхимики, у русских на таких имелся иммунитет; всё несерьёзно, одним словом, королевская воля поддаётся логике, наследников, прежде чем убить, берут под стражу, да так и забывают, деньги утекают на кормёжку, а дела никому и нет, над рекой высокий берег, на нём ракита, из неё выходит призрак, считающий свою смерть несправедливой, то есть пребывающий в заблуждении.

Глубокой ночью он поднялся на стену крепости и наткнулся взглядом на реку под названием Тихая Сосна. Извилистая белая линия между невысокими склонами, на которых снег перемежался коричневой травой. Было холодно, однако он скинул полушубок. Сказал часовому отправляться спать, что сам достоит час, мол, души убитых ляхов трясут ложе. Тот скатился по гнущемуся в середине трапу туда, где спали товарищи, по всему двору спина к спине, в кого-то врезался, получил пищалью в глаз, тишина стояла почти гробовая, волчком понесло к котлу, где топили снег, вот уже головой в нём, шапка медленно опустилась на дно, кудри заиндевели горизонтально, судить по тени — он сейчас стоял в очень претенциозной тиаре. Он принёс с собой заранее приготовленную ветвь с наращённой на конце серной головкой. Прочистил канал орудия банником, колодка была оббита овчиною, мыском сапога поднял в воздух стоящий тут же бочонок с порохом, из него взял часть заряда, дослал шуфлою до зашитого конца, возвратил шуфлу, поместил в канал прибойник, стал прибивать заряд до того, пока прах не ссыпался в запальный родник на казённой части, дославши весь заряд, дослал и пыж, смёл порох со стен канала, снова нанёс грязь на банник и вогнал ядро, заложив несколькими слоями пакли. Встал спиной к реке, зубцы стены стискивали живот, направил дуло в грудь, воспламенил соль, когда красная точка отправилась в путь, резким движением откинул ветвь. Уши ещё успело заполнить колебанием, шумом, и он успел подумать, что это шум.