План D накануне

Он пошёл в лес, по юрским и четвертичным тиллитам, высоко задирая ноги в обмотках из шкур, полы шинели мели по снегу. Офицер в санях смотрел ему в спину, уже объятый сомнением — такой загнанный в рассудке и принципиальный может и сбежать, предпочтя замёрзнуть в пику режиму, а ему потом отвечай. Арестант уже забрался за линию первых стволов, долго был различим среди них, потом исчез.

Он стоял на поляне, вроде, здесь, указательными пальцами выгребал снег из-под «голенищ», кожа стала красной, натянутой, ногти жёлтые, с тёмными ободами, давно не круглы. С той стороны из леса вышла лиса под руку с медведем, приближаясь, они смотрели друг на друга, потом на него. Вдруг встали на четыре лапы, провалившись по брюхо, оба приблизительно одинаковых размеров, стали пробиваться в его сторону. Слева открылся чёрный зев — люк из снега откинулся, оттуда раздался знакомый, но искажённый акустикой голос:

— Миша, давай шубу.

Он не дал, но сделал два шага в ту сторону. Медведь и лиса сбросили шкуры и оказались четой Волконских, он в пальто с бобровым воротником, она в шали и тёплом капоре. Подошли, приветливо улыбаясь, позади в белоснежном покрове остались бурый и рыжий островки.

Зимой и летом это были разные миры, переход из одного состояния в другое осуществлялся почти незаметно, кристаллы за ночь сменяли москиты, снега выводились иными путями. Под крутым берегом на мелководье бесновалась разношёрстная толпа тайбугинов, со стрелами и оскаленными зубами, а охотник с землистым лицом грёб в их сторону, сидя на уключинах спиной, в средоточие меха, анимистских кораллов на нитках, медных шишаков, коричневой воды с запредельной концентрацией ила, плетений вдоль и поперёк, острозубых едал, детей шаманов и Пулад-Тимура.

Даже Красноярск, допустим, Красноярск — квадрат из крепостных стен, а внутри все ходят неприкаянные, не первопроходцами себя ощущая, а кормом, экзотично истомлённым в чём-то вроде адовой, но и византийской полости, где всё, от способа нагревания до поверхности и позы в оной, сверхъестественно.

Шестое, что он присовокупил к своему логическому обоснованию произошедшего — это его жизнь с определённых пор, проходившая в ряде учреждений, и в те он даже как бы стремился: Петропавловская крепость, Выборгская тюрьма, Читинский острог, крепость Свеаборг, Петровский завод и село Урик. Вдобавок он категорически и не имея на сей счёт иного мнения, а также не желая утаивать суждения свои о том, неоднократно заявлял, что жизнь свою он окончит в тюрьме. Он нечто искал в них и в конце концов понял две вещи: 1. Объект в Акатуе. 2. Объект таков. О последнем свидетельствовала встреча на тракте, где ему передали вещь, способствовавшую поиску либо активации.

Младенцы в количестве ста пятидесяти или около того лежали на соломе, окружённые проваленной во многих местах плетёной оградой, летом лопухами, зимой сугробами, по идее они должны были просыпаться от голода и неприятных ощущений. Кажется, кому-то требовалось, чтобы здесь их дисгармония буквально вытравливала циркадианные ритмы. Движение листьев у мимозы стыдливой, Андростен видит сны в тамариндовой роще, отражающий свет зелёный, мелатонин закачивается в сенсорные органы тигра. Безусловные рефлексы сводились у них к одному по-возможности-защитному. Серые эллипсы лежали на грязном попурри из фекалий, разлагающегося перкаля, окроплённого мочой чище, чем вода, снега, смёрзшейся гринели. У многих уже развивалась память, и её нагрузка, в эту пору совершенствования самая основная и кардинальная, готовила в случае взыскания их судьбой неописуемых маньяков, закладывая району предпосылки быть.

Крик стоял неимоверный, и служащий биржи, за конторкой собирающий плату за аренду и продажу, имел притороченный к голове раструб для лучшей слышимости. Пришлось орать и Готлибу.

Вестфалия сопроводила взглядом монеты, недоумевая, почему он так неожиданно сдал, пожала плечами и пошла прочь, за ней, глумливо подмигнув глухому и потрепав за грязную щёку младенца, пустился и он, забегая то к левому уху, то к правому, что-то беспрерывно сообщая, пока она не выдержала возле воспитательного дома и не спросила, что ему толком надо.

— Я не крала вашей карты.

— Помилуйте, разве я сказал, что у меня пропала карта? Помилосердствуйте, разве я сказал, что обвиняю вас во вторжении в мой дом вместе с двумя подельницами? И разве я сказал, что тот кусок пергамента, что пропал у меня, был картой? Я слишком осторожный человек, чтобы говорить подобное.

— Это мне про вас говорили.

— Значит, вы про меня разговаривали? Очень лестно. Быть может, мы, раз уж я так симпатичен вашему взору, где-нибудь уединимся для более вдумчивого знакомства душ.

— Я бы больше хотела совершить знакомство тел.

Он стал хватать ртом воздух.

— Глупец, неужто вы подумали, что я вот так сразу вам отдамся? Это я всего лишь опробую кокетство.

— Вовсе не сразу, вовсе не сразу, помилосердствуйте.

— Боже, как я устала.

— Однако я по другому делу.

— По какому ещё делу, вы, сладострастник?

— Я знаю, почему этот достойный, близкий к глухоте человек с биржи так скоро согласился уплатить вам один рубль сорок копеек за младенца и впрямь весьма чахлого, тут он был прав.

— И почему?

— Потому что один из нас, я уже не готов сказать кто из-за этого крика, затронул очень существенную и трепетную хрию его жизни как человека и как служащего биржи, а также как скорой жертвы глухоты. Он не хотел, чтобы тема эта развивалась и решил прекратить встречу.

— Быть может вы в силах предугадать мой следующий вопрос?

— Что за тема? Ну конечно, я понимаю ваше желание знать, равно как и ваше бессилие определить самостоятельно, восстановив весь разговор.

— Не воображайте, что такое уж сильное.

— Хорошо, пожалуй, пропозировать уже единожды предложенное уединение в обмен на это раскрытие я поостерегусь.

Некоторое время шли в молчании, столь долго, что он уже хотел начать вновь свои забегания к прелестным ушкам собеседницы.

— Так что же это за тема, или вы так, только интересничаете, а сами и не знаете толком?

— Довольно топорная попытка, однако же, тем не менее, не бесполезная, ибо выдаёт истинный масштаб вашего интереса. Так уж и быть, сжалюсь над вами. Это тема о возможности видеть в темноте.

— И только?

— Вы напрасно столь поспешно отметаете её значимость, которую я уже имел честь подчеркнуть ранее. Вспомните, я сказал, «затронул очень существенную и трепетную хрию его жизни». Ведь я, помнится, выразился именно так, не правда ли?

— Точно не вспомню, в ушах ещё звенит от крика.

— Ну нет, вы путаете, это звонили колокола на той церкви, никак не могу запомнить названия их всех.

— Наверное, если б их строили иному пантеону, вы бы запомнили.

— Сударыня, да вы неплохо меня изучили. Быть может, вы ещё и знаете отношение моё к стратиграфии?

— Вовсе не осведомлена о том, что вы имеете к ней отношение, однако не станем перескакивать с одного на другое, как кентавры.

— Отдаю должное вашей последовательности, но хочу спросить в очередь свою, у вас как у дочери полицейского чиновника Мясницкой части, которая, вы должны это знать, крутит дела и помимо охраны правопорядка, так вот, у вас как у дочери такого важного человека, обладающего многими сведеньями, вопреки тому, в чём вы пытались убедить конторщика, так вот, не возникло ли у вас в голове некое осознание того, что вы уже слышали нечто подобное от батюшки или, упаси Господи, от вашей гувернантки, в том смысле, тому, что я только что выдал вам за раскрытие темы, затронутой нами на бирже, а именно умению видеть в темноте; о вызываемом эффекте движущегося света или прочего подобного?