Плазмоиды

– Помнишь, как мы отъехали в Сибирь, собираясь найти Славу Торика? – вдруг спросил Долгов.

– Да… Да, конечно. А что?

– Столько времени прошло… Кстати, забавное совпадение. Мы тогда уезжали из города без огня, а сейчас покидаем его горящим. Что-то слишком много на наш с тобой век совпадений, не считаешь?

Герасимов отложил в сторону недоеденный бутерброд и внимательно посмотрел на Долгова своими красными от природы глазами альбиноса. Привычным движением потрепал отвислые мочки ушей.

– Ты мне только не раскисай, – проговорил он, наставительно погрозив указательным пальцем.

– Просто я устал смертельно. В двух аэропортах был… И за Маринку с Веткой волнуюсь – нормально ли добрались? Что там, в Крыму, творится? А сил даже на то, чтобы поволноваться толком, не осталось.

– Ложись-ка спать.

– Как думаешь, что им нужно?

– Думать будем, когда отдохнем. Утром. Все. Отбой.

В дверь постучали.

– Кого еще принесло? – проворчал Герасимов и потянулся к ручке.

На миг Максиму почудилось, что сейчас из прохода на них обрушится лавина из огненных шаров и сожжет заживо. Он встряхнул головой, отгоняя наваждение.

Фрунзик с усилием потянул дверь в сторону, и…

Проводник держал в руках поднос, на котором стояли два стакана в резных железных подстаканниках и блюдце с вафлями. Его старческое лицо выражало подчеркнутую вежливость, ни в коем случае не переходящую границы фамильярности. Этакий старомодный дворецкий, уважающий собственную персону чуточку больше хозяина, но привыкший знать свое место.

Некоторые вещи в России не меняются: тесные вагоны, совковые подстаканники, чрезвычайно редко встречающиеся обходительные проводники.

И это хорошо. Чертовски хорошо.

– Может, желаете чего-нибудь покрепче? – осведомился служащий.

– Нет… – ответил Максим, чувствуя, как напряжение бешеной ночи постепенно спадает. – Нет, спасибо.

Хорошее обслуживание дарит людям ощущение уюта в поездах. Уюта и иллюзии дома.

А стук колес убаюкивает лучше всякого снотворного…

…Небо пылало.

Чужое, ожившее небо рушило из своих разноцветных туч огненный дождь. От этих прожигающих насквозь капель некуда было деться – они доставали повсюду. Жалили, словно полчища жутких ос.

Он, надрываясь, кричал ввысь, чтобы неведомые силы пощадили семью, а потоки пламени срывали кожу с лица, вспыхивающие лоскуты которой даже не долетали до асфальта, рассыпаясь в прах.

Это очень больно, когда горит лицо, вскипают глаза, горячий пар врывается в ноздри, превращая трахеи и легкие в вареное месиво. Это просто невыносимо… Но еще больнее думать и представлять, как то же самое происходит с твоими близкими. Никто не в состоянии спокойно созерцать страшные образы гибели родных людей.

Никто, кроме чужого неба.

Поэтому он кричал, разрывая голосовые связки на тонкие горящие нити. Беспомощно, неистово, яростно, дико. А причудливые многослойные тучи не обращали никакого внимания на хриплые вопли, продолжая осыпать багровыми каплями Землю. Вокруг пузырился асфальт, не выдерживая жара, дрожал сухой воздух, пылали листья на деревьях, плоть слетала с человеческих костей, оставляя обугленные скелеты распадаться на части. Безумие упавшего сверху ада невозможно было остановить.

И тогда он подставил огню грудь.

Пусть лучше перестанет биться сердце, чтобы не чувствовать этой бессмысленной пытки. Пусть остановится жизнь!

Ребра лопнули, пуская желто-рдяные струи внутрь. Боль выгнула тело дугой, завертела волчком, оборвала крик, ударив чем-то тупым по вздрагивающему кадыку. С шипением вспух под ногами асфальт, пошел темно-серыми волнами в разные стороны.

И небо расступилось, нехотя обнажая далекие звезды.

Они срывались со своих мест, оставляя за собой яркие полоски света, и накрывали все вокруг изумрудной сетью.

Он смотрел вверх.

А по пульсирующему комку сердца, по красным жилкам, по содрогающимся мышцам стекали капли. Прохладные капли летнего ливня…

Долгов встрепенулся и ощутимо приложился локтем о железный крючок, привинченный к стенке купе, – боль от удара пронзила аж до шеи. Он чертыхнулся и сел, растирая руку. Через минуту взял со стола стакан с давно остывшим чаем и сделал глоток, прогоняя волглый сгусток из горла.

За окном уже стоял пасмурный зимний день.

– Много проехали? – спросил Максим, глядя, как Фрунзик натягивает куртку.

– Через пять минут Курск.

– Срубило меня наглухо. И сны вдобавок поганые снились.

Герасимов промолчал, застегивая молнию.

– Ты же сказал, что утром будем думать, – усмехнулся Долгов.

– Утро мы уже проспали. Поздно думать. – Фрунзик тоже улыбнулся. Пригладил белобрысую шевелюру и натянул шапку. – Не знаю, Макс, встретимся ли еще… Видишь, что на свете творится. Давай прощаться, что ли.

Колеса громыхнули на стрелке. Приближалась станция.

– Давай прощаться, – нахмурившись, согласился Долгов.

– Пусть тебе повезет, – крепко пожимая его руку, сказал Фрунзик.

Качнуло. Почувствовалось, как поезд начал притормаживать.

– Пусть, – вновь согласился Максим.

– Если что – номер мой у тебя есть. Как связь наладится, звони обязательно. Маринке с Веткой привет передавай. И…

Герасимов внезапно осекся и махнул рукой. Он стремительно вышел в коридор, оставив Долгова любоваться закрытой с громким хлопком дверью.

Состав скрипнул междувагонными сцеплениями и наконец замер.

Только сейчас Максим понял, что неуловимо изменилось во Фрунзике…

Друг постарел.

В Белгороде в купе ввалилась барышня в пушистом манто. С порога она расплылась в улыбке, обдавая Максима легким коньячным перегаром и ароматом дорогого парфюма. Подкрашенные голубоватой тушью глаза лучились энергией и жизнерадостностью.

– Привет, – бросила барышня, скидывая манто. – Меня зовут Настя. Можно Ася.

– Максим. – Долгов невольно скользнул взглядом по выпуклостям под блузкой.