Победа. Том 1

Черчилль пытался понять, что кроется за словами Сталина. Вряд ли это было просто уточнение некоторых фактов. Наконец Черчиллю показалось, что он догадался, в чем дело. Хотя Сталин и предложил обсудить вопрос о создании Совета министров, вместе с тем он, очевидно, хотел констатировать, что западные державы отходят от ялтинских решений. "Помнит ли Трумэн, - думал Черчилль, - то, что он сам мне рассказывал? Ведь, по его словам, он еще в Вашингтоне заявил Молотову, что ялтинские решения нарушает не кто иной, как Сталин..."

Сейчас стоило бы публично отметить, что создание Совета министров не означает отхода от ялтинской договоренности, а просто вытекает из новой обстановки. Но формальных оснований для спора не было, поскольку Сталин сам предложил обсудить вопрос о создании этого Совета...

В конце концов Черчилль решил перевести разговор в несколько иное русло. В Ялте, сказал он, встречи министров предусматривались для того, чтобы главы государств получали рекомендации по вопросам, касающимся Европы. Бегло остановившись на этом, он стал подробно аргументировать, почему не следует включать в предполагаемый Совет министров представителя Китая. Когда министры начнут обсуждать проект мирного договора, касающегося не только Европы, но и всего света, представителя Китая можно будет пригласить.

Произнося свою речь, Черчилль незаметно наблюдал за Трумэном. С одной стороны Бирнс, а с другой Гарримап все время нашептывали что-то на ухо президенту. Видимо, и они почувствовали, что Сталин готовит почву для последующих обвинений Англии и Соединенных Штатов в отходе от ялтинских решений.

Черчилль не ошибся.

– Я предлагаю, - сказал Трумэн, взявший слово сразу после него, - чтобы обсуждение вопроса о прекращении периодических встреч министров, установленных решением Ялтинской конференции, было отложено.

Затем президент перешел к задачам Совета министров как новой организации, тем самым отделив этот вопрос от предыдущего.

– По нашему проекту, - заявил он, - устанавливается Совет министров иностранных дел, состоящий из министров иностранных дел СССР, США, Великобритании, Китая и Франции...

Возникла дискуссия.

Черчилль, по-прежнему стремясь предотвратить возможные упреки в отходе от ялтинских решений, предложил сохранить все консультативные органы, созданные в соответствии с этими решениями.

Сталин продолжал задавать вопросы: "Кто кому будет подчинен?", "Чем будет заниматься Совет министров: мирным договором или мирной конференцией?"

Когда Трумэн согласился с Черчиллем относительно исключения Китая из Совета министров, Сталин промолчал. Потом все так же спокойно порекомендовал передать все эти вопросы министрам иностранных дел. Ведь министрам, как это уже было установлено, предстояло собираться ежедневно и готовить материал для очередного заседания Конференции.

Время близилось к семи. В семь тридцать русские устраивали прием в честь участников Конференции. Значит, с минуты на минуту заседание должно было закончиться. Черчилль смотрел на Трумэна с мольбой и в то же время с негодованием. "Чего же мы добились?
– безмолвно вопрошал он.
– Мы же.предполагали сразу припереть Сталина к стене, обвинить его в том, что, явочным порядком захватив Восточную Европу и насадив там нужные ему правительства, именно он нарушил ялтинские решения! Именно он наделил Польшу огромными территориями, создав тем самым как бы четвертую зону оккупации...

Бог мой, неужели завтрашнее заседание будет похоже на сегодняшнее?.."

Неизвестно, дошел ли до Трумэна молчаливый упрек английского премьер-министра.

– Следовало бы, - сказал президент, - наметить конкретные вопросы для обсуждения на завтрашнем заседании.

– Вот именно!
– воскликнул Черчилль. Видимо, Трумэн все-таки понял его, - Я хочу, чтобы каждый вечер, когда мы возвращаемся домой, у нас в сумке было бы чтолибо конкретное!

– Так оно и будет, - умиротворенно сказал Трумэн.
– Наши министры будут собираться по утрам и представлять нам нечто конкретное для обсуждения.

– Я согласен, - вынимая из коробки очередную папиросу, произнес Сталин.

"С чем согласен?!
– хотелось крикнуть Черчиллю.
– С уже давно принятой процедурой?! Скажите пожалуйста, он согласен!"

– Я предлагаю начинать наши заседания в четыре часа вместо пяти, сказал Трумэн.

– Че-ты-ре?
– медленно, с расстановкой переспросил

Сталин.
– Ну хорошо, пусть в четыре, - сказал он, закуривая.

– Мы подчиняемся председателю, - саркастически произнес Черчилль.

– Если это принято, - сказал Трумэн, - отложим рассмотрение вопросов до завтра, до четырех часов дня.

"Все!
– с тоской подумал Черчилль.
– Надо вставать и уходить. Вместо сражения или хотя бы разведки боем произошло скучное, рутинное заседание..."

Он уже собрался встать, как вдруг услышал голос Сталина.

– Только один вопрос, - почти синхронно произнес по-английски переводчик Павлов, - Почему господин Черчилль отказывает русским в получении их доли германского флота?

Черчилль уже успел расслабиться. Неожиданный, резкий, прямой вопрос Сталина, не подготовленный всем предыдущим ходом Конференции, застал его врасплох.

Да, оставшийся на плаву немецкий военный флот был захвачен британскими вооруженными силами. Черчилль рассматривал его как законную военную добычу.

Разумеется, он ждал, что этот вопрос может возникнуть, когда Конференция будет обсуждать судьбы послевоенной Германии. Но то, что он прозвучит сейчас, когда заседание фактически уже закончилось...

Черчилль с недоумением и даже с некоторым испугом посмотрел на Сталина. Но взгляд советского лидера был безмятежно спокоен. Более того, на лице Сталина мелькнуло подобие улыбки. Это окончательно обескуражило Черчилля.

– Я... я не против...
– пробормотал он.
– Но раз вы задаете мне вопрос, вот мой ответ, - уже твердо добавил он, заставив себя собраться с мыслями, - Этот флот должен быть или потоплен, или разделен.

Черчилль тут же пожалел, что эти слова сорвались с его губ. Они были подготовлены на тот случай, если бы Сталин, прижатый к стене и вынужденный пойти на решающие уступки, попытался выторговать себе хоть чтонибудь. Только тогда надо было сказать эти слова, а вовсе не сейчас!

В зале наступила полная тишина. Члены делегации перестали собирать бумаги. Слышалось только непрерывное жужжание комаров.

– Вы за потопление или за раздел?
– спросил Сталин, На этот раз голос его прозвучал резко. Выражение лица изменилось. Глаза были прищурены, а усы чуть приподнялись.

– Все средства войны - ужасные вещи...
– сознавая, что говорит невпопад, опустив голову, глухо произнес Черчилль. Он поймал себя на том, что боится глядеть Сталину в лицо. Но не поднять глаза на Сталина значило признать свое поражение в этом мгновенно возникшем, неожиданном поединке.