Победа. Том 1
Шрифт:
Черчилль заставил себя поднять голову. Сталин смотрел на него по-прежнему спокойным, невозмутимо доброжелательным взглядом.
– Флот нужно разделить, - назидательно сказал Сталин.– Если господин Черчилль предпочитает потопить флот, - добавил он, улыбнувшись и обращаясь уже ко всем присутствующим, - то может потопить свою долю. Я свою топить не намерен.
– Но в настоящее время весь флот в наших руках!– воскликнул Черчилль.
– В том-то и дело!– с почти неприкрытым сарказмом, как бы радуясь, что до Черчилля дошел наконец смысл его слов, подчеркнул Сталин.–
Черчилль посмотрел на Трумэна. Президент поправил галстук, дотронулся до своих очков с толстыми, в едва заметной оправе стеклами и неуверенно сказал:
– Завтра заседание в четыре часа.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
"ШУСТРЫЙ МАЛЬЧИК"
Прием, который советская делегация устраивала в честь участников Конференции, должен был состояться в зале, расположенном в одном из крыльев замка Цецилиеыхоф.
Когда Трумэн объявил заседание закрытым, первым из-за стола поднялся Черчилль. Тяжело ступая, он направился к двери, которая вела в рабочий кабинет английской делегации.
Минутой позже, видя, что Сталин вежливо ожидает, пока другие участники заседания встанут со своих мест поднялся и Трумэн.
Дверь перед Черчиллем распахнул Томми Томпсон.
В качестве охранника из Скотланд-Ярда он был прикреплен к Черчиллю, когда тот еще был рядовым министром.
Постепенно Томми превратился в нечто среднее между помощником и главным телохранителем британского премьера.
На полшага позади Черчилля шел Антони Идеи. "Первый денди Англии", как в свое время называли Идена газеты, человек, мягкий в обращении, на этот раз он готов был обрушиться с упреками на своего шефа.
До сих пор у него никогда не возникало такого желания. Свою нынешнюю государственную карьеру Идеи делал как бы под сенью Черчилля. Все его настоящее и будущее было связано с этим властным, своенравным, честолюбивым и по-своему ярким человеком. Идеи давно смирился с таким положением и никогда не помышлял о каком-либо бунте.
Но сейчас он чувствовал, что не в силах сдержаться.
Едва они очутились в рабочем кабинете британской делегации, Идеи, обращаясь к Черчиллю, воскликнул:
– Я не нахожу слов! Я удивляюсь вам, сэр!
Черчилль даже не обернулся. Он медленно шел по темно-синему ковру, покрывавшему весь пол рабочего кабинета. Приблизившись к письменному столу, стоявшему на другом ковре - сером, с розовыми узорами, - он неожидавно сказал:
– Странный стол, Антоны, не правда ли?
Стол и вправду был странный. Небольшой, из белого полированного дерева, со столешницей, опоясанной с трех сторон резными загородочками, он был бы уместнее в женском будуаре, нежели в деловом кабинете. Возле стола стояло кресло, обитое синим плюшем, но было просто невозможно представить себе, что грузный Черчилль может сесть в него и работать за этим декоративным столиком.
Слова Черчилля лишь усилили возмущение Идена.
"Как он может думать сейчас о такой ерунде!" - мысленно воскликнул Идеи.
– Я удивляюсь вам, сэр!– повторил он.– Неужели вы забыли, что вопрос о германском флоте был одним из ваших серьезных козырей!
– Забыл?..– переспросил Черчилль.– Что вы,
Антони!– сказал он, усмехнувшись.– У меня всегда была отличная память. В свое время я получил первую премию в Херроу за то, что прочитал наизусть примерно тысячу двести строк из Маколея. Это была книга о древнем Риме...А вы смогли бы это сделать?
– Я читал Маколея, полагаю, вы в этом не сомневаегесь, - не принимая иронии Черчилля и еще более раздражаясь, ответил Идеи.– Но сейчас речь идет не о Маколее сэр! У нас не так много козырей в этой игре. Германский флот был одним из них. Мы могли пойти навстречу русским только в обмен на существенную уступку с их стороны. Я имею в виду репарации, Польшу, восточноевропейские правительства, - словом, все то, ради чего мы сюда приехали. Сталин грубо, бестактно поднял вопрос о флоте, а вы вместо того...
– "Бестактность - признак мужества", - прервал его Черчилль.– Это цитата, Антони, - снисходительно пояснил он.– Эти слова произнес кто-то из окружения Вильгельма Второго. Не помню, кто именно. Вы правы: меня стала подводить память.
"Он явно не хочет серьезного разговора, - подумал Идеи.– Никто и никогда не мог заставить этого самовлюбленного человека признать свою ошибку".
Все же он сделал еще одну попытку...
– Сталин застал нас врасплох, - с упреком сказал Идеи.– Он на это и рассчитывал. Грубый прием! Вам ничего не стоило ответить, что вопрос слишком серьезен и что нельзя решать его походя.
Черчилль молчал. Словно забыв об Идене, он медленно подошел к одному из стеллажей, установленных вдоль стен комнаты. Проведя рукой по корешкам книг с золотыми обрезами, Черчилль вытащил одну из них наугад.
Книга называлась "Портрет сенбернара". На обложке ее был изображен огромный пес с белой шерстью и массивной головой. Чем-то он напоминал самого Черчилля...
Не раскрывая книгу, Черчилль поставил ее на место и взял с полки другую. Из-за его спины Идеи прочел название: "Жизнь Марвица".
Марвиц был генералом, и Идеи это знал. Однако сейчас его не интересовали ни Марвиц, ни сенбернар. Он хотел добиться, чтобы Черчилль признал свою ошибку.
– Все же он мне нравится, - тихо сказал Черчилль.
– Нравится?– с недоумением переспросил Идеи.– Кто? Марвиц?
– Дядя Джо, - горько усмехнувшись, ответил Черчилль.– Вы знаете, Антони, если бы этот человек оказался в моей власти, я бы с ним... расправился. И все же... Мне нелегко было бы это сделать.
Теперь Идеи глядел на Черчилля уже не с негодованием, а скорее с испугом.
"Неужели этот человек рухнул? Видимо, он в глубине души тяжело переживает свою ошибку и старается замаскировать ее сентиментально-элегическими рассуждениями?"
Идеи невольно вспомнил слова, которые Герберт Уэллс написал в одной из своих статей, посвященных Уинстону Черчиллю. Этот человек, утверждал Уэллс, наивно верит в свою принадлежность к особому классу, которому должны подчиняться все остальные люди. Воображение его одержимо мечтами о подвиге и карьере. Он напоминает итальянского профашистского писателя Д'Аннунцио. В Англии Д'Аннунцио был бы Черчиллем, а Черчилль в Италии стал бы Д'Аннунцио...