Почему стоит читать? Сборник статей

Возможно поведение Шелли, связанное с его первым браком, особенно утвердило многих во мнении, что он лишь реформатор-неудачник с ангельской внешностью. Несомненно одно: он умыкнул шестнадцатилетнюю Гарриэт Уэстбрук из самых чистых и высоких побуждений, ведь ему самому было всего девятнадцать, когда он бежал с ней в Шотландию: раз она жертва родительской тирании, ее надо спасать, но какой странной кажется его уверенность в своей правоте! «Ее отец, – тогда же пишет он Хоггу, – ведет себя с ней самым ужасающим образом, пытаясь заставить ее снова учиться». И словно рыцарь, вызволяющий пленную принцессу, проявив ангельское благородство, он проходит через брачную церемонию в Эдинбурге вопреки своим глубочайшим убеждениям, так как не верит в благотворную сущность брака.

«Да, – пишет он Хоггу за три месяца до женитьбы, – брак есть нечто ненавистное и противное. Какое-то невыразимое, тошнотворное отвращение охватывает меня, когда я думаю об этих самых деспотических, самых ненужных цепях, которыми предрассудок сковывает нашу жизненную энергию». Гарриэт, однако, считалась с условностями и Шелли тогда самоотверженно уступил ее «предрассудкам».

Странное и необычное восприятие жизни проявилось у Шелли и в истории его отношений с ближайшим другом Хоггом, которого заподозрили в интимных отношениях с Гарриэт вскоре после того как Шелли на ней женился: недаром многие исследователи считают Хогга мерзавцем и лицемером, и он действительно был способен на многое. Его обращение с письмами Шелли, недавно опубликованными в их первозданном виде, показывает, что Хогг не останавливался и перед тем, что называется подлогом. Делать купюры в уже опубликованных письмах иногда допустимо, если сокращения не искажают смысла, однако Хогг меняет и слова, и мысли, как ему заблагорассудится. Его издатель полагал, что тот поступает так, исходя из интересов Шелли, но, посудите сами: вот Шелли, сраженный предательством друга [8] и опасающийся встречи с ним, пишет: «Не преследуй нас. Постарайся вести себя достойно, постарайся быть добродетелен. Верни себе то, от чего ты на время отказался, чтобы впредь никогда, никогда не отказываться снова». А Хогг публикует это следующим образом: «Ты не можешь нас сопровождать? – но почему же – нет? Я постараюсь быть хорошим – быть добродетельным – и обрету вскоре опять то, от чего на время отказался, чтобы уже никогда, никогда впредь от этого не отказываться». От такого подлога даже дух захватывает! В другой раз Шелли пишет Хоггу: «Не думаю, что на тебе нет греха», а Хогг меняет текст следующим образом: «Не думаю, что ты непогрешим». Да, издатель должен был стать абсолютным «хоггером», чтобы прощать такие стилистические уловки.

8

Возможным адюльтером Хогга с Гарриэт – прим. перев.

Тем не менее письма Хогга представляют большой интерес, так как ярче высвечивают не его фигуру, а личность самого Шелли. Перед нами – молодой идеалист-доктринер, попавший в двусмысленную, трудную ситуацию. Исповедуя принцип свободной любви, Шелли, если рассуждать логически, не мог винить Хогга за то, что тот влюбился в Гарриэт, и неслучайно он совершенно откровенно пишет ему: «Надеюсь, я лишен предрассудков… Я мало ценю союзы, подразумевающие сожительство только с одним человеком. Тебе известно, что я нередко и раньше пренебрежительно высказывался о подобной монополии… Я ее невысоко ставлю».

И в то же время он должен был принимать во внимание не только свои убеждения, но и счастье Гарриэт, а Хогг сделал ее отчаянно несчастной. И вот что Шелли с предельной откровенностью пишет о возможности жить втроем: «Я думаю сейчас о том, во что люди обычно превращают такие отношения и, возможно, я тоже не свободен от этого, а ты определенно имеешь кое-какие сомнения и Гарриэт тоже (в чем и заключается главное затруднение); она придерживается известных предрассудков, неразрывно связанных со всеми фибрами ее души; дело в том, что если бы ты жил вместе с нами, то не избежал бы конечного удовлетворения своей любви к Гарриэт… И ты снова обманывал бы самого себя и воображал, что все это добродетельно».

Насколько естественная ревность влияла на Шелли, когда он писал такие экстатические и несчастные письма – трудно сказать. «Твое преступление – эгоизм», – пишет он Хоггу, и прибавляет – «я допускаю, что ты не видишь разницы между ошибкой и преступлением, а от последнего я тебя искренне оправдываю, но до чего же ужасна твоя ошибка… Отныне ты уже никогда не сможешь думать, что это добродетельно – поступать так, как захочется… Я уже говорил тебе, что ты неискренен? Но я сказал это, потому что действительно так думаю».

А все-таки, несмотря на упреки и возражения, Шелли не мог забыть, как много для него значила дружба Хогга, и она действительно оказалась самой долгой в его жизни: «Не думай, – пишет Шелли, – что я уже не друг тебе. Нет, теперь я еще более пламенный и преданный твой друг, чем когда-либо прежде, так как несчастье делает для нас еще дороже тех, кого мы любим. Ты есть, ты будешь и впредь моим самым близким другом и наперсником, каким был всегда, за исключением одного момента, но тогда ты сам обманывался».

Существует мнение, что эта удивительная корреспонденция имеет своим источником не поведение Хогга по отношению к Гарриэт, но галлюцинации, часто посещавшие Шелли и что на самом деле коллизия «Хогг – Гарриэт» не имеет серьезной фактической основы. Мне, однако, трудно поверить в справедливость подобного предположения, ведь такой близкий друг как Хогг легко мог рассеять сомнения и заблуждение Шелли, если бы они были порождены только его галлюцинирующим сознанием.

По-моему, Хоггу был свойственен весьма причудливый дар – влюбляться в тех, кого любил Шелли. Молодой идолопоклонник, каким был Хогг, смотрел на женщин глазами друга. Несколько писем Хогга свидетельствуют, что когда Шелли женился на Мери Годвин, Хогг вступил с ней в любовную переписку, а спустя некоторое время заключил брак с Джейн Уильямс, вдовой человека, что утонул вместе с поэтом. Хогг, наверное, и впрямь имел немало достоинств, почему Шелли и любил его до конца своих дней, но был ли Хогг только легкомысленным повесой или кем-то похуже? Мне он представляется необычным персонажем с несколько странными понятиями о нравственности и, по правде говоря, я не сомневаюсь, что большинство читателей тоже воспринимают его как человека весьма неоднозначного. Однако, что касается самого Шелли, он действительно был чрезвычайно бурно и легко возбудим и анормален. К тому же во многих отношениях он скорее теоретик, чем практик, а некоторые его теории по мнению достаточно умных людей были нездоровы. Тем не менее врожденная доброта Шелли, его стремление к идеальным условиям существования для всех и каждого, как он эти условия представлял, заставляют думать о нем как необычайно благородном человеке по сравнению со многими другими. Недаром Байрон сказал, что Шелли был «самым мягким, самым дружелюбным из мне известных людей, который меньше всего думал о мирских благах, чем кто-либо другой». И еще он добавил: «никогда не видел никого, похожего на Шелли и никогда не увижу».

Щедрость Шелли в денежных делах и готовность помогать почти не знали границ. Легко усмотреть и нечто комическое в некоторых его эксцентричных поступках, но кто смог бы удержаться от смеха, став свидетелем экстравагантного поведения гениального юноши? Чем больше читаешь о нем, тем больше убеждаешься в ангельской сущности его характера. Можно принимать или не принимать во внимание оговорки Мэтью Арнольда, изобразившего Шелли как ангела прекрасного, но беспомощного, «напрасно бьющего в пустыне мира своими лучезарными крылами», но при этом хочется продолжить так: «нет, он творил не напрасно и не всегда безуспешен был на путях жизни», хотя в привлекательном образе, созданном Арнольдом, есть существенная доля правды.

1933

Джордж Элиот

Сегодня, в литературных «бегах» за посмертной славой, Джордж Элиот проигрывает и Джейн Остен, и сестрам Бронте. В конце XIX века она перестала быть любимой писательницей даже у критиков. В своем труде «Английский роман» Сейнтсбери [9] уделил Элиот меньше места, чем Чарльзу Кингсли [10] , видя в ее произведениях только пример эволюции жанра «когда-то легкомысленного и даже фривольного, а теперь требующего иногда самого серьезного подхода».

9

Сейнтсбери, Джордж Эдвард Бэйтмен (1845–1933) – английский литературовед, профессор риторики в Эдинбургском университете, автор нескольких книг о французской и английской словесности. Его труд «Английский роман» (1913) и сейчас пользуется известностью.

10

Кингсли, Чарльз (1819–1875) – английский писатель, профессор Новой истории в Кембридже (1860–1869), священнослужитель. В т. н. «реформистских» романах «Дрожжи» (1848) и «Алтон Локк» (1851) выступал в защиту «рабочих классов».

Было время, когда после смерти Диккенса, Джордж Элиот воспринимали как величайшую фигуру английской литературы, но сегодня никто из критиков не проявляет ни малейшей готовности вернуть ее на прежний пьедестал. Мистер Норман Коллинз в своем лучшем труде «Факты словесности», хотя и утверждает, что героини Джордж Элиот изображены талантливее, чем женские персонажи других писательниц, одной лишь фразой вынес ей уничтожающий приговор: «Если вы предпочитаете разговорную манеру проповедницы или учительницы вечерней школы, тогда Джордж Элиот вам понравится» – тем самым выразив отношение большинства читателей к ее творчеству.

Можно было бы предположить, что несмотря на упадок интереса к ее романам, она, по крайней мере, привлечет внимание биографов – ведь сейчас так велика тяга к романтическим жизнеописаниям, а Джордж Элиот была одной из величайших викторианских бунтовщиц, восставшей против ортодоксальной религии. Она бросала вызов и современному ей моральному кодексу, сожительствуя с любимым человеком, а на шестьдесят первом году жизни она вышла замуж, хотя ее избранник был моложе на двадцать один год. Прибавьте к этому, что она стала писательницей лишь в тридцать шесть лет и вывод очевиден: подобная жизнь уже содержит в себе зачатки выдающегося биографического романа. Однако по неведомой причине личность Джордж Элиот, хотя и производила большое впечатление на знакомых, была почти лишена той притягательности, что заставляет биографов во что бы то ни стало поведать о своем кумире, как, например, о Шелли или других знаменитых бунтовщиках. Если бы ее брак с Джорджем Генри Льюисом, а это был, все же, настоящий брак, хотя и не освященный ни церковью, ни зарегистрированный мэрией; если бы, повторяю, этот брак оказался трагически неудачным, Джордж Элиот возбуждала бы гораздо больше симпатий и желания встать на ее защиту, которая часто даруется как посмертная компенсация за неудавшуюся жизнь. Однако Джордж Элиот была исключительно счастлива с Джорджем Генри Льюисом. Более того, она стала одной из самых уважаемых женщин, когда-либо нарушавших общественные условности. Ее можно было бы назвать даже самой «безгрешной» грешницей. Тем не менее, ее жизнь, полная необычных событий, воспринималась как вполне обыденное, на взгляд со стороны, существование. Нельзя, конечно, забывать и о том, что, по сравнению с другими литераторами, она вела внешне ничем не примечательную, уединенную жизнь и еще потому не стала мишенью пересудов и сплетен. Создается впечатление, что современники о ней мало что знали – известность принадлежала ее книгам – а сама она воспринималась лишь как проницательная, но весьма некрасивая литераторша.