Почти 70

— Ты что, братец, — говорит, — смеешься надо мной, что ли?

— Нет, — говорю, — просто мне интересно узнать».

Я точно помню, что дочитал именно до этого момента, как в комнату вошел Чайка, вернулся с тренировки вроде бы. Родителей дома не было, он зашел ко мне и говорит:

— Привет.

Я спросил его, как прошла тренировка, потому что я всегда спрашивал об этом. А он всегда отвечал, что нормально.

— Какая-то уродская кепка у этого сопляка, — говорит Чайка, тыкая пальцем в обложку моей книги.

— Да нормальная кепка, — говорю.

— Уродская.

Потом он спросил, что это я такое читаю.

— И о чем книга? — все сыпал он вопросами.

Тут я не знал, что ему ответить, хотелось сказать, что обо всем, но потом я подумал и сказал:

— Почитай сам.

Так оно и вышло.

Он говорил, что сначала прочитал книгу, а потом посмотрел, что пишут о ней в сети.

— Странно выходит, — говорил он, — везде пишут, что книга – класс, а на деле оказывается – говно какое-то. Пустышка. Как булочка со сгущенкой. Кусаешь, а там одно тесто, никакой сгущенки. Нет, я понял, что книга о школяре, озлобленном, туповатом. Но ведь все школьники такие. На этом-то она и выезжает, эта книга? Ну, знаешь, я бы постыдился быть популярным за счет тупых школьников.

Я знал, что ему не понравится, вернее предчувствовал, поэтому совсем не расстроился.

Кстати, помимо всего, Чайка иногда писал рассказы. Он мне их никогда не показывал, но я однажды сам нашел и прочитал. Это было давно, поэтому и рассказ был очень примитивен. Про мужика, который просто сидит в баре и рассказывает всем свои тупые истории. А в конце он говорит: «Не одолжите один доллар, сэр?». Очень тупой рассказ, но я знал, что он прячет свои истории в надежном месте и я искренне надеялся, что в этом плане он подрос.

В остальном все тоже было нормально.

Отец давно вернулся из больницы, сердце его больше не беспокоило, к счастью.

Поначалу мама была сама не своя, она даже голос боялась на него повышать, представляете? Мама, которая не кричит – это странно, очень странно и необычно.

Нам скорее это не нравилось, но это длилось недолго.

Я ведь рассказывал, как мама ненавидела то, что отец курит. Ох, она терпеть этого не могла. А вы знаете хоть одного курящего человека, который не выкуривает сигарету перед сном? Я таких не знаю. Сначала мама терпела, но потом все стало нормально.

— Слушай, ты можешь немного проветриваться перед тем, как ложиться в постель? — говорила она.

— Как мне это надоело! — она тут же повышала голос. И все стало таким, как раньше.

Отец опять иногда оставался в своей мастерской, утром переодевался и уходил на работу. Сначала мама не находила себе места, извинялась и уговаривала его вернуться обратно в дом, но потом перестала и засыпала одна.

А он сидел там, курил, что-то чертил, писал, мастерил. Как и раньше. И это было здорово.

Чайка продолжал ходить на плаванье, наверное, он не бросал его только из-за своего тренера. Это была красивая крепкая женщина лет тридцати, как описывал ее сам Чайка.

— Она идеальна. — говорил он.

Может, так оно и было, не знаю.

Но я знал, что Чайка был настоящим дураком. А знаете почему? Потому что в него еще с первого класса была влюблена его одноклассница. Вот кто действительно идеал. Длинные черные волосы, карие глаза и бледная кожа, что, к слову, не делало ее менее привлекательной. Ее звали Таня. Она прямо-таки умирала за этим идиотом, а ему хоть бы хны.

— С ней хорошо дружить, — вечно повторял он, — зачем ломать дружбу отношениями, которые все равно развалятся через несколько месяцев?

Через несколько месяцев? Ты что, дурак? Она любит тебя с первого класса, чувак, очнись, она же не разлюбит тебя до конца своих дней. Я действительно так думал, как же я был прав, как же я был прав. И как же он ошибался, когда отталкивал Таню. Я готов был поддерживать его в чем угодно, я любил своего брата, но этого я не понимал, не хотел даже понимать. Как можно в нее не влюбиться?

Ну да ладно.

***

Если я не сидел за партой и не сидел дома, значит, я был у Веталя. У такого худощавого белобрысого красавчика, с которым лучше не гулять вдвоем, если вы не хотите чувствовать себя неловко. Рядом с ним я был настоящим уродом, но тогда меня это не заботило, в принципе, как и сейчас, просто пришлось к слову. Мы учились в одном классе и были настоящими друзьями. Я частенько приходил к нему домой со своим ноутом, мы брали сетевой шнур и рубились в контру или в футбол. Мы с ним с самого детства.

Самое первое воспоминание о нем, это когда мы играли у него во дворе, нам было лет по 7, и я нашел ржавую крышку.

Я сказал:

— Невозможно порезаться этой крышкой.

— Ну попробуй. — ответил он.

Я провел крышкой себе по ладошке и у меня остался шрам-воспоминание о моей детской глупости.

У него что папа, что мама – учителя, поэтому мне пришлось полностью его перевоспитывать. Он раньше никогда не матерился, вообще. Но я помню, как он впервые сказал «блять». Серьезно, лучше тебя научит материться твой лучший друг, чем какое-то дворовое чмо, ведь так?

А знаете, что он однажды ляпнул?

— Я знаю, что меня собьет грузовик, — говорит, — не знаю когда это будет, но это случится, я уверен.

— А какой грузовик? — спрашиваю.

— Не знаю, может быть, молоковоз. Они частенько ездят здесь, собирают молоко из соседних сел, а потом возвращаются в город через нашу центральную дорогу. Так что, вполне вероятно, что так и произойдет.

— Я так не думаю.

— Ладно, — говорит он.

И я оказался прав, никакой грузовик его не сбил.

Был еще Игорь.

И Саша был.

И Рыжий был.

— Прикинь, если бы можно было забить косяк размером с двухэтажный дом, — говорит Игорь.

— Я хочу прыгнуть с парашютом, — говорит Саша.

— Неплохо мы недавно отмесили фанатов Черноморца, — говорит Рыжий.

Вот с этими людьми я и провел свое детство.

Знаете почему?

Потому что здоровенный косяк – это очень неплохо. Прыгать с парашютом – это еще круче. А месить фанатов Черноморца – это просто забавно.