Под псевдонимом «Мимоза»
Шрифт:
— Но ведь он и «демороссов» снабжает, он же с ними заодно! — не унималась Аля, — Как же так, Савва Константиныч, он ведь противника вашего поддерживает?
— Не знаю. Он мне всегда помогал, понимаете, Алевтина? Он мой друг, — отрезал Савва.
Его признание очень смутило Алю, но заподозрить Сатинова в двурушничестве она почему-то никак не могла. Начиная с первого дня их знакомства между ними возник какой-то нерушимый внутренний контакт, интуитивное ощущение душевного родства, о чем они не задумывались. Но взаимное притяжение, неуловимое разумом поначалу, продолжало неумолимо нарастать. Возможно, предчувствие неотвратимо приближавшейся катастрофы висело в самом воздухе
Дождливым вечером она подъехала к «Октябрьской», где притаившись под большим зонтом, он терпеливо ждал ее. Они молча направились в сторону ЦПКО, медленно шли по Крымскому мосту. И Аля поведала ему о своей жизни, о дочери. Он же сказал, что с женой своей Ульяной просто «тянет лямку». Интересов его она никогда не разделяла, наоборот, всячески препятствовала ему «соваться в политику». Ей удалось даже их сына, славного Витеньку, против отца настроить. И он, Савва, уже отчаялся что-либо изменить в своей семейной жизни. Если Ульяна раньше ревновала его сильно, — то теперь из-за стены вежливого равнодушия в ее глазах иной раз проскакивали искры затаенной враждебности.
Дождь усилился, когда они подошли к «Парку Культуры». Неожиданно Савва взял руку Алевтины, и приблизив к своим губам, прощаясь с нею, прошептал:
— Что хотите, делайте со мной, Аля! Но я не могу больше без вас!
В тот же вечер она призналась Маше, что любит Сатинова. Со страхом взглянув на счастливо-рассеянное лицо Алевтины, верная Мимоза запричитала:
— Ты с ума сошла! Ведь он женат, у него сын. Иди на исповедь срочно, езжай к отцу Артемию, умоляю! Делай, что угодно, только — не это!
Тем временем разведчики из отряда Трофима Золотова сообщали, что президент за последние дни чрезвычайно оживился, побывав у таманцев и кантемировцев. А в Кубинке и Наро-Фоминске усилилась подготовка спецподразделений. На некоторых же полигонах Подмосковья творилось вообще нечто непонятное и ранее невиданное: там упражнялись крепкие парни в гражданской одежде, взявшиеся неизвестно откуда. И вскоре разведка Союза офицеров перехватила совершенно секретный приказ премьера Черномырдина о приведении Вооруженных Сил в повышенную боеготовность.
Самое удивительное, что в тот момент еще была возможность прекратить всяческие заседания съезда, и для этого необходимо было только одно — чтобы всего лишь несколько десятков народных избранников отказались от своих полномочий. И такие мгновенно нашлись — те, кто был на все готов ради баксов и столичных квартир. Однако в последнюю минуту хозяин Кремля почему-то не согласился на мирный вариант, отказался от бескровного выхода. Что за причина скрывалась за его странным решением? не мог же он так запросто отступиться от вожделенной цели — ведь для него самого это был бы легчайший способ полного захвата власти в свои руки! Какие-то чудовищные силы за его спиной, жаждали крови. Не иначе!
Вечером 21 сентября провозглашение президентом по Второму каналу указа 1400 — явилось зловещим знаком начала государственного переворота! Однако миллионам наших сограждан, измученных борьбой за выживание, давно уже казалось, что яростный бой за власть идет где-то в заоблачных высях, невероятно удаленных от их повседневной жизни. Простым людям было просто не до того…
И даже те сотни тысяч, кто ежевечерне со страхом и трепетом приникал к экранам, те, кто не до конца утерял гражданские чувства, — и они продолжали гадать: что же дальше? Всколыхнулась лишь столица, где с самого утра слухи о
предстоящей схватке молнией разнеслись по городу. А вечером на Краснопресненскую набережную стали съезжаться взъяренные депутаты. Дом Советов загудел как растревоженный улей.— И все-таки он посмел, этот негодяй! — с яростью вскричала Алевтина и бросилась звонить Савве, но уже не застала его. В тот же миг заверещал телефон у Маши: пристально следивший за событиями по CNN и немецким каналам, Корф строго напомнил ей о своем приказе: ни во что не встревать!
А с экрана разносились победные речи Хасбулатова, Руцкого и Зорькина — будто они уже и впрямь взяли верх над зарвавшимся кремлевским «монстром». Всеобщая эйфория разлилась по залу — всем казалось, что «банда Ельцина» сметена с лица земли…
Под громкие овации Руцкого привели к присяге — сей исторический момент на долгие годы как заноза застрял в памяти миллионов соотечественников. А новоявленный «усатый кесарь» закружился тогда от восторженных поздравлений. Но почему-то большинство депутатов совсем утеряло чувство реальности и не ощущало затаившейся опасности, исходившей от коварного противника. И даже ироничный, осторожный Хасбулатов не уловил в тот миг, как под ногами разверзалась бездна… Казалось, что оба лидера пребывали в какой-то прострации…
Утром под окнами парламента, как на дрожжах, разрасталась пестрая толпа: скромные интеллигенты, старушки с портретами Сталина и явные «люмпены». Среди них резко бросались в глаза «черные рыцари» Баркашова, казаки и монархисты со своими флагами и униформой. По знаку Трофима Золотова у стен Белого Дома появились офицеры. Кто-то стал записывать добровольцев. А вокруг здания — на Дружинниковской, Рочдельской, Горбатом мосту уже высились баррикады. Черно-желтые и красные полотнища развевались над ними.
Выйдя из метро «Смоленская», Маша увидела напротив американского посольства сдвинутые барьеры, разбросанные бетонные блоки, кучи камней. У гостиницы «Мир» — та же картина. Между баррикадами раздавались словесные перепалки. В воздухе сквозила недобрая тревога, но Мимозе показалось, что особо страшного произойти не может, ведь толпившиеся кругом люди были безоружны. И пройдясь по старому Арбату, она решила вернуться на Старосадский.
Для депутатов же и для всех, пришедших на подмогу к ним во имя защиты справедливости и Закона, еще два дня длилось мучительное ожидание: куда перетянет чаша весов? Наконец в пятницу вечером, когда по приказу узурпатора Дом Советов погрузился во тьму, нечто неуловимое сдвинулось в гнетущей атмосфере противостояния. Показалось, что в сей миг все взорвется, взлетит на воздух…
— Не могу я больше у моря погоды ждать, завтра же еду туда. А ты, Маша, решай сама! — категорично заявила Алевтина.
— Езжай, Алька, там же Савва! Разве есть у меня какое-то право тебя удерживать? А у меня и пропуска-то в Дом Советов нет, гм, — печально вздохнула Мими, — но главное, ты же знаешь, что Корф — против. Что делать-то? Я ведь подводить его не могу, ну никак!
Продираясь сквозь толпу к парламенту, Аля сразу увидела Сатинова, выступавшего с балкона. Зажав микрофон в правой руке и резко жестикулируя левой, он страстно призывал народ не сдаваться обезумевшему диктатору. Сдавленная со всех сторон, Алевтина завороженно внимала голосу любимого, не замечая ничего вокруг. На миг ей даже почудилось, что взгляд его уловил ее глаза среди тысяч других: и улыбнулся он именно ей одной! Лицо Али озарилось гордостью за него, засветилось от счастья. Наконец, оказавшись внутри здания на первом этаже, она вздрогнула, услышав за спиной голос: