Под заветной печатью...
Шрифт:
Герцен напишет, что «главная история России шла в нескольких чахлых студентах, в нескольких профессорах, в нескольких книгах. Николай и Филарет искали прямой крамолы и не находили, а на их глазах происходило духовное обновление России. Земля уходила из-под ног высшей власти, и они точно это чувствовали…
У нас появление „Мертвых душ“ было важнее назначения двух Паскевичей фельдмаршалами и двух Филаретов митрополитами».
Далеко не все из новых людей были революционерами: например, Гоголь; и у Герцена был период интереса к вере; однако даже те, кто не отказался от религии, хотели верить по-своему, не по-филаретовски.
«Я не хочу хвалить то, что не могу ругать», — заметил Белинский.
Филарет смутно, неопределенно, но все же чувствует
В трудные минуты жизни Пушкин написал прекрасные стихи:
Дар напрасный, дар случайный, Жизнь, зачем ты мне дана? Иль зачем судьбою тайной Ты на казнь осуждена? Кто меня враждебной властью Из ничтожества воззвал, Душу мне наполнил страстью, Ум сомненьем взволновал?.. Цели нет передо мною: Сердце пусто, празден ум, И томит меня тоскою Однозвучный жизни шум.Филарет справедливо усмотрел в этом стихотворении отсутствие бога — ведь все благочестивые россияне должны понять, что жизнь — «дар божественный», а не «напрасный, случайный»! Поэтому митрополит взялся отвечать поэту стихами — складными, но посредственными (правда, без подписи), которые начинались словами «Не напрасно, не случайно…».
Москва и Петербург следят за этим удивительным поединком, и Герцен запишет, что «Пушкин был задран стихотворением его преосвященства».
Как быть? Отвечать Филарету опасно, но промолчать нельзя — и Пушкин находит выход: он пишет «в ответ на ответ» стихи, столь прославляющие Филарета, что это для читающей публики могло показаться насмешкою:
В часы забав иль праздной скуки, Бывало, лире я моей Вверял изнеженные звуки Безумства, лени и страстей. Но и тогда струны лукавой Невольно звон я прерывал, Когда твой голос величавый Меня внезапно поражал. Я лил потоки слез нежданных, И ранам совести моей Твоих речей благоуханных Отраден чистый был елей. И ныне с высоты духовной Мне руки простираешь ты, И силой кроткой и любовной Смиряешь буйные мечты. Твоим огнем душа палима Отвергла мрак земных сует, И внемлет арфе серафима В священном ужасе поэт.Меж тем его преосвященство наступает не на одного Пушкина: учитель закона божьего и духовник наследника протоиерей Павский был, понятно, человеком верующим, но имел несчастие несколько раз поспорить с Московским митрополитом, к тому же Филарет ревнует к тем лицам из своего же сословия, кто может повлиять на царя и царское семейство…. И вот Пушкин заносит в свой дневник острую запись, где, кроме Филарета, достается и другому митрополиту — Серафиму, Санкпетербургскому и Новгородскому, а также президенту Российской Академии наук, благочестивому адмиралу Шишкову (известному своими изысканиями
по истории языка и грамматики):«Филарет сделал донос на Павского, будто бы он лютеранин, — Павский отставлен от великого князя. Митрополит и синод подтвердили мнение Филарета. Государь сказал, что в делах духовных он не судия; но ласково простился с Павским. Жаль умного, ученого и доброго священника! Павского не любят. Шишков, который набил Академию попами, никак не хотел принять Павского в число членов за то, что он, зная еврейский язык, доказал какую-то нелепость в корнях президента. Митрополит на место Павского предлагал попа Кочетова, плута и сплетника. Государь не захотел и выбрал другого человека, говорят, очень порядочного. Этот приезжал к митрополиту, а старый лукавец сказал: „Я вас рекомендовал государю“. Кого же здесь обманывают?»
Филаретовы залпы все ближе к Герцену и его друзьям. Однажды «святитель» вызывает к себе профессоров богословия и велит им опровергнуть Гегеля, на что один из приглашенных отвечает, что с Гегелем «не совладать».
И уже Герцена по-дружески предостерегают, что Филарет заметил в его работах материализм. В ту пору мыслящая Россия зачитывается статьями молодого «Искандера»: «Письмами об изучении природы», «О дилетантизме в науке», где толкуется о мире, его развитии и законах без всякого упоминания бога, с учетом главных достижений мировой науки. Именно эти статьи Герцена имел в виду В. И. Ленин, когда в 1912 году написал, что «в крепостной России 40-х годов XIX столетия он сумел подняться на такую высоту, что стал в уровень с величайшими мыслителями своего времени».
Схватка неминуема, она все ближе, Филарет уверен, будто все козыри в его руках, и он может сделать с Герценом, что ему заблагорассудится. В России же постепенно, но непреложно распространяется иной дух. В «Былом и думах» много лет спустя Герцен расскажет, как он мешал Филарету: пока тот грозил крестом, Александр Иванович обращал по-своему в свою веру.
Однажды он познакомился с семинаристом, который собирался стать священником. Герцен несколько раз разговаривал с ним и узнал, что тот весьма сочувственно относится к его работам. Тогда Герцен решительно начал отговаривать молодого человека от его решения.
— Сможете ли вы каждый день лгать, изменять истине, жить раздвоенной жизнью, ежечасно проповедуя то, во что сами не верите, — убеждал старший младшего. — А отпускать грехи, утешать раем, проклинать раскольников?
На молодого человека слова Герцена произвели огромное впечатление, и после тяжких раздумий он отказался от своей мысли стать священником. Александр Иванович, рассказывая об этом эпизоде, заканчивал его словами: «Вот и я на свой пай спас душу живу, по крайней мере способствовал к ее спасению».
И одного из самых близких друзей Герцена Филарет не сумеет одолеть: к митрополиту попадает один из списков знаменитейшего письма Белинского к Гоголю — и там «святитель» находит такое, за что готов тотчас наградить отлучением, крепостью, каторгой. И, еще не зная об этом письме, начальник III Отделения генерал Дубельт шутит при встречах с Белинским, что приготовил для него «теплый, чистый каземат в Петропавловской крепости».
Не успели… Чахотка убивает великого, неистового критика вернее и раньше, чем Филарет с Дубельтом…
Герцен же еще отплатит им за своего.
Под таким страшным названием летом 1853 года вышла тоненькая брошюра на русском языке в Лондоне, и вскоре понеслись приказы, циркуляры царя, министров, митрополитов «захватить и изъять».
Автор брошюры назвал себя «Искандер», то есть «по-восточному» Александр, и все читатели знали, что под этим псевдонимом скрывается Александр Иванович Герцен. Уже шесть лет прошло с тех пор, как он покинул Россию, сначала не собираясь навсегда расстаться с нею, но потом, вовлеченный в водоворот европейских революционных событий, вызвал гнев Николая I, который приказывает вернуться, но Герцен отказывается, делается изгнанником и вскоре заводит в Лондоне Вольную русскую типографию.