Под заветной печатью...
Шрифт:
В своем первом автобиографическом произведении «Детство» писатель рисует чистую, незамутненную веру ребенка, не забывающего каждый вечер горячо молиться за любимых людей. Однако в следующей книге — «Отрочество» — мы уже находим первые сомнения. Герой дерзко спрашивает бога: «Я, кажется, не забывал молиться утром и вечером, так за что же я страдаю?» И Лев Николаевич продолжает: «Первый шаг к религиозным сомнениям, тревожившим меня во время отрочества, был сделан мною теперь не потому, чтобы несчастие побудило меня к ропоту и неверию, но потому, что мысль о несправедливости Провидения, пришедшая мне в голову в эту пору совершенного душевного расстройства и суточного уединения, как дурное зерно после дождя, упавшее на рыхлую землю, с быстротой стало разрастаться и пускать корни».
Наиболее близкий Толстому герой, Пьер Безухов, всю жизнь проводит в поисках веры, смысла
«Кто прав, кто виноват? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить и что такое я? И не было ответа ни на один из этих вопросов…»
В романе «Война и мир» есть истово верующие герои — княжна Марья, Наташа, — люди, глубоко симпатичные автору и читателю. Здесь нет темы ни религиозной, ни антирелигиозной, есть тема поиска. Пользуясь словами В. И. Ленина, скажем, что Россия «мучительно выстрадала» путь к истине.
Новые книги создает великий мастер, но и новые герои постоянно мечутся в исканиях, страдая, отчаиваясь, мучая себя и других. Стремление к подлинной вере и неудовлетворенность ею — и в одном из поздних произведений писателя «Отце Сергии». Герой повести, блестящий офицер, уходит в монахи, пытается найти выход в неистовой, исступленной вере, однако его попытки обречены на неудачу, ибо в основе его фанатичной приверженности богу лежит суетное, мелкое тщеславие, которое в светской жизни заставляло его стремиться всюду быть первым— будь то игра в шахматы, или знание французского языка, или военная служба; даже удалившись в скит, он жаждет «стать выше тех, которые хотели показать ему, что они стоят выше его». Отец Сергий молится, бьет поклоны, но ловит себя на том, что души в этом нет, он как бы действует по чужой воле. В конце концов, желая спастись от соблазнов, он впадает во все больший грех и бежит из скита к Пашеньке — простой хорошей женщине, которая и в церковь-то ходит редко, потому что «оборванной совестно перед дочерью, внуками, а новенького нет», да иногда просто ленится. Пашенька — человек удивительной души, трогательная и чистая, отдавшая жизнь другим, забыв о себе.
«Да, одно доброе дело, чашка воды, поданная без мысли о награде, дороже облагодетельствованных мною для людей, — думает отец Сергий, поговорив с Пашенькой. — Нет бога для того, кто жил, как я, для славы людской».
В этой повести, как и во многих других сочинениях, Толстой доказывает, что существуют моральные категории, вырабатываемые вне церкви и вопреки ей. «Бог внутри нас» — это древнее евангельское изречение, символ толстовской веры в нравственные ценности, существующие в душе человека: доброта, сострадание, готовность помочь ближнему. Идея самоусовершенствования, близкая лучшим героям писателя, не оставляет, как известно, и самого Льва Николаевича до последних его дней, когда он бежит из дома, спасается бегством, защищая свои нравственные идеалы, — и умирает, потому что нет выхода для великого правдоискателя; он не может больше жить сытой, благополучной, графской жизнью, но слишком поздно, чтобы ее переменить…
Истина, справедливость, добро — это и есть «бог внутри нас», и в этом смысле Толстой — человек, верующий отчаянно и самозабвенно. Но при такой вере ему не нужна церковь, ее сложные лживые обряды, церковь, во всем послушная царю. Толстой хорошо знает, и синод не забывает, кому церковь подчиняется, кто ее глава, более важный и страшный, чем господь на небесах.
Когда к Петру Великому явилось духовенство, спрашивая, кем заменить умершего патриарха, по одной из версий, царь стукнул себя в грудь и воскликнул: «Вот вам патриарх!»
Когда Павел I распоряжался чисто церковными делами, он объяснял приближенным: «Русский государь — глава церкви».
А вот он, Лев Николаевич, уже много лет перед всем народом, перед всем миром фактически предает анафеме самодержавие со всеми его институтами, ничего не прощая, ни о чем не умалчивая, неутомимо, бесстрашно.
«Толстой с огромной силой, — указывает В. И. Ленин, — и искренностью бичевал господствующие классы, с великой наглядностью разоблачал внутреннюю ложь всех тех учреждений, при помощи которых держится современное общество: церковь, суд, милитаризм, „законный“ брак, буржуазную науку».
В 1881-м, после убийства народовольцами царя
Александра II, писатель публично предлагает новому царю, Александру III, совершить «истинно христианский» поступок: помиловать убийц. О том же просил молодой талантливый ученый Владимир Соловьев — и его тут же лишили кафедры. Но кафедрой Толстого был его рабочий стол. Как же унять, запугать «бесстрашного Льва»?Меж тем в 90-х годах он пишет статьи о борьбе с голодом, показывая, что основным виновником его является правительство. По поводу этих сочинений реакционные «Московские ведомости» отзывались так: «Письма графа Толстого являются открытой пропагандой к ниспровержению всего существующего во всем мире социального и экономического строя. Пропаганда графа есть пропаганда самого крайнего, самого разнузданного социализма, перед которым бледнеет даже наша подпольная пропаганда».
Еще раньше появился ряд сочинений Льва Николаевича, где он выступал уже прямо против правящей церкви: «Исповедь», «В чем моя вера?» и другие. Особую его ненависть заслужила церковная верхушка, занятая тем, «чтобы под видом свершения каких-то таинств обманывать и обирать народ».
На фоне этих «очень самоуверенных, заблудших и малообразованных, в шелку и бархате» архиереев и митрополитов выделяется в ту пору фигура любимого учителя и наставника императора Александра III Константина Победоносцева — того, кто представляет в синоде «царствующий дом», — первейшего реакционера и мракобеса. Позже, когда грянет первая русская революция, этот «столп православия» будет разъезжать по столице вместе с маленькими детьми, как бы демонстрируя свою к ним любовь, а на самом деле опасаясь революционеров и справедливо полагая, что они в карету с детьми стрелять не будут.
Об этой личности Толстой пишет царю: «Из всех этих преступных дел самые гадкие и возмущающие душу всякого честного человека — это дела, творимые отвратительным, бессердечным, бессовестным советчиком Вашим по религиозным делам, злодеем, имя которого, как образцового злодея, перейдет в историю — Победоносцевым».
Обер-прокурора писатель вывел в прогремевшем на весь мир романе «Воскресение», опубликованном в 1899 году. Несмотря на многочисленные купюры, которым его подвергла цензура, роман явился ярким воплощением того «горячего, страстного, — по словам В. И. Ленина, — нередко беспощадно-резкого протеста против государства и полицейско-казенной церкви», которым пронизано все творчество Толстого начиная с 80-х годов.
Пожалуй, ни в одном произведении Лев Николаевич так ядовито и безжалостно не расправлялся с церковниками, как в «Воскресении». Чего стоит одна только сцена тюремного богослужения.
Нарочито спокойным тоном писатель объясняет, в чем состоит сущность описываемого действа, — но сколько сарказма, издевки в этом внешне бесстрастном повествовании:
«…предполагалось, что вырезанные священником кусочки хлеба и положенные в вино, при известных манипуляциях и молитвах, превращаются в тело и кровь бога. Манипуляции эти состояли в том, что священник равномерно, несмотря на то, что этому мешал надетый на него парчовый мешок, поднимал обе руки кверху и держал их так, потом опускался на колени и целовал стол и то, что было на нем. Самое же главное действие было то, когда священник, взяв обеими руками салфетку, равномерно и плавно махал ею над блюдцем и золотой чашей. Предполагалось, что в это самое время из хлеба и вина делается тело и кровь, и потому это место богослужения было обставлено особенной торжественностью…»
Дальше автор оставляет описательный тон рассказа и уже открыто и безжалостно разоблачает духовных пастырей:
«Священник с спокойной совестью делал все то, что он делал, потому что с детства был воспитан на том, что это единственная истинная вера, в которую верили все прежде жившие святые люди и теперь верит духовное и светское начальство. Он верил не в то, что из хлеба сделалось тело, что полезно для души произносить много слов или что он съел действительно кусочек бога, — в это нельзя верить, — а верил в то, что надо верить в эту веру. Главное же, утверждало его в этой вере то, что за исполнение треб этой веры он 18 лет уже получал доходы, на которые содержал свою семью, сына в гимназии, дочь в духовном училище. Так же верил и дьячок, и еще тверже, чем священник, потому что совсем забыл сущность догматов этой веры, а знал только, что за теплоту, за поминание, за часы, за молебен простой и за молебен с акафистом, за все есть определенная цена, которую настоящие христиане охотно платят, и потому выкрикивал свои: „помялось, помялось“, и пел, и читал, что положено, с такой же спокойной уверенностью в необходимости этого, с какой люди продают дрова, муку, картофель».