Подарок моря

Каков же тогда ответ? Простого ответа нет. Как нет и сложного. У меня есть только догадки, морские ракушки. Чистая красота волнистого рожка дает мне один из ответов, вероятно, лишь первый шаг — упрощение жизни, избавление от некоторых отвлекающих факторов. Но как это сделать? Полное уединение невозможно. Я не могу отказаться от своих обязанностей. Я не могу постоянно жить на необитаемом острове. Да и не хочу. Я уверена, что для меня решение не заключается ни в полном отречении от мира, ни в полном его принятии. Я должна найти равновесие, золотую середину между этими двумя крайностями, раскачиваясь, как маятник, между уединением и единением с другими, между убежищем и возвращением. В периоды уединения, вероятно, я могу научиться чему-то, что необходимо перенести в свою повседневную жизнь. Для начала я могу, по крайней мере эти две недели, упражняться в упрощении внешней жизни. Я могу следовать своим догадкам и наблюдать за тем, куда они приведут. Здесь, живя на пляже, я могу попробовать.

* * *

Из жизни на пляже в первую очередь можно научиться искусству самоочищения. Начать стоит с очищения телесного, которое впоследствии чудесным образом проникнет и во все другие сферы жизни. Во-первых, одежда. На солнце нам ее нужно, конечно же, меньше. Но внезапно вы поймете, что ее нам необходимо меньше в любом случае: не полный шкаф, а лишь небольшой чемодан. Какое же это облегчение! Меньше переодеваний, меньше ремонта одежды, но что лучше всего — меньше беспокойств о том, что же надеть. Вы обнаружите, что отказываетесь не только от одежды, но и от самолюбования.

Следующее — дом. Нам вовсе не нужен непроницаемый кров, такой как необходим северным народам зимой. Здесь я живу в небольшом пустом домике, напоминающем собой морскую раковину. Никакого отопления, телефона, водопровода, горячей воды. Никакой ломающейся техники. Только плитка на две конфорки. Никаких ковриков. Здесь было несколько, но в первый же день я свернула их — подметать песок с голого пола гораздо проще. Хотя здесь я не особо утруждаю себя уборкой. Я больше не обращаю внимания на пыль. Я отключила свое пуританское представление об абсолютной чистоте и аккуратности. Может ли и это быть существенной ношей? Никаких штор. Для уединения они не нужны, сосны вокруг дома дают мне достаточную защиту. Я хочу, чтобы окна были открыты все время, я не хочу думать о дожде. Я начинаю избавляться от суетливости Марфы [6] . Моющиеся чехлы на мебели, выцветшие и старые, — я не замечаю их, я не думаю о впечатлении, которое они произведут на других. Как можно меньше мебели, много мне не нужно. В свою раковину я позову лишь тех друзей, с которыми могу быть полностью искренней. Я прячусь от лицемерия человеческих отношений. Какой же это дает покой! Я поняла, что быть неискренней — самое изнуряющее в жизни занятие. Вот почему общественная жизнь так утомляет: в ней нам приходится носить маску. Я сняла свою.

6

Сестры Марфа и Мария — персонажи Ветхого Завета, в их доме останавливался Иисус. Различия в характере сестер — созерцательной Марии и практичной Марфы — символизируют разные жизненные установки христиан. Прим. перев.

Моя жизнь кажется мне достаточно счастливой без всего того, что, по моему мнению, нужно зимой на севере. Когда я пишу это, я вспоминаю похожее высказывание одного моего приятеля-француза. Три года он провел в немецком лагере военнопленных, где голодал, терпел жестокое обращение и практически не имел физической свободы. Однако жизнь в лагере научила его тому, как мало нужно человеку для жизни и какую необыкновенную духовную свободу и покой дарит эта простота. Снова я с иронией вспоминаю, что сегодня люди имеют такую роскошь — выбирать между простотой и сложностью жизни. И в большинстве случаев мы, те, кто могли бы выбрать простоту, выбираем сложность. Война, тюрьма, периоды выживания накладывают на человека отпечаток этой простоты. Монахи выбирают ее по своей воле. Но если случайно найти ее, как это произошло со мной за эти несколько дней, можно понять, какой покой она приносит.

Вы можете задаться вопросом: «Разве это не отвратительно?» Человек собирает вокруг себя материальные вещи не только ради безопасности, комфорта или тщеславия, но и ради красоты. Разве ваш дом-раковина не уродлив и не пуст? Нет, мой дом прекрасен. Конечно, он пуст, но эту пустоту заполняют ветер, солнце и запах сосен. Грубые балки на крыше покрыты паутиной. Она красива, если посмотреть другим, новым взглядом. Она смягчает жесткие линии бруса, как седина — очертания пожилого лица. Я больше не вырываю седые волоски и не сметаю паутину. Что касается стен, поначалу они действительно выглядели отталкивающе. Меня стесняло их невыразительное лицо. Я хотела пробить в них дыры, придать им новый вид при помощи картин. Поэтому я собрала ползучие зеленые стебли с гибкими красными листьями и выбеленные витые ракушки, своей замысловатой размытой формой напоминающие абстрактные скульптуры. Повесив это все на стены и закрепив в углах, я почувствовала удовлетворение. Я смотрю на мир через перископ. У меня есть иллюминатор, необходимый обзор и условия для полета из моей сидячей авиабазы.

Я довольна. Я сижу за пустым кухонным столом с бумагой, чернилами, морским ежом, который прижимает один угол бумаги, с двустворчатой ракушкой вместо подставки для ручек, с отломанной верхушкой розоватой ракушки вместо пресс-папье и с рядом раковин, которые помогают моим мыслям плести свою паутину.

Мне нравится мой дом-раковина. Хотела бы я в нем жить всегда. Хотела бы перевезти все это домой. Но я не могу. Она не выдержит мужа, пятерых детей и всех потребностей и ловушек повседневной жизни. Все, что я могу привезти, — это мой маленький волнистый рожок. Он будет лежать на моем рабочем столе в Коннектикуте, напоминая об идеале упрощенной жизни, побуждая меня вести игру, в которую я играла на пляже. Спрашивать себя, как мало, а не как много мне нужно для жизни. Говорить «а это необходимо?», когда я поддамся соблазну добавить в свою жизнь еще одну ненужную вещь, когда мной начнет овладевать очередная центробежная сила.

Но упрощения внешней жизни недостаточно. Ведь это всего лишь внешний мир. Хотя начинаю я именно с него. Исчерпывающий ответ невозможно получить извне, из внешнего образа жизни. Это всего лишь способ, путь к благодати. Окончательный ответ, я знаю, всегда внутри нас. Но внешний мир может дать нам подсказку, может помочь нам найти ответ. Каждый из нас, словно рак-отшельник, свободен сменить раковину.

3. Лунная ракушка

Это раковина улитки, круглая, плотная и блестящая, словно каштан. Свернувшись в клубок, как котенок, она уютно и компактно лежит на моей ладони. Непрозрачная, молочно-белого цвета, она налита розоватым румянцем вечернего летнего неба перед дождем. На ее гладком симметричном лице четко прорисована идеальная спираль, закручивающаяся внутрь, к крошечной темной сердцевине, к зрачку глаза. Этот непостижимый глаз пристально смотрит на меня, и я вглядываюсь в него в ответ.

Как прекрасны острова! Острова в пространстве, как тот, на который приехала я, на мили окруженный водой, не связанный с большой землей мостами, проводами, телефонами. Острова как часть мира и часть жизни мира. Острова во времени, как этот мой небольшой отпуск. Мы отрезаны от прошлого и будущего, остается лишь настоящее. Существование в настоящем придает жизни на острове чрезвычайную яркость и некую чистоту. Каждый день, каждый поступок — это остров, омываемый временем и пространством. Каждый день обладает завершенностью острова. Сами люди в такой атмосфере становятся как острова: независимые, целостные, умиротворенные, уважающие личный мир других, не вторгающиеся на их берега, почтительно отступающие перед чудом другой личности. «Ни один человек не остров», — говорил Джон Донн [7] . Мне же кажется, что все мы острова в одном море.

7

Донн, Джон (1572–1631) — английский поэт, крупнейший представитель литературы периода барокко. Он также был проповедником и настоятелем лондонского собора Святого Павла. Прим. перев.

Все мы в конечном счете одиноки. И это основополагающее чувство одиночества — вовсе не то, что мы вольны выбирать. По словам поэта Рильке [8] , это «не то, что мы вольны принять или отринуть. Мы отшельники. Мы можем пребывать в иллюзии и вести себя так, будто это неправда. Не более. Но гораздо лучше признать, что мы такие, даже просто допустить эту мысль. Разумеется, такой момент принятия дезориентирует».

Разумеется. Как же нам ненавистна сама мысль о том, что мы одиноки. Как же мы избегаем одиночества. Оно подразумевает отторжение и непопулярность. В нашем мире мысль об отсутствии успеха у кавалеров все еще приводит в панику. Мы боимся остаться покинутыми, сидя на стуле в сторонке и в гордом одиночестве, когда девушки, пользующиеся популярностью, уже разобраны и кружатся в танце со своими разгоряченными партнерами. Мы настолько боимся остаться одни, что просто никогда не позволим этому случиться. И если не помогут семья или друзья, заполнить чувство пустоты сможет радио или телевидение. Даже когда мы выполняем работу по дому, нас сопровождают герои мыльных опер. Раньше мечтания были куда более творческими, для них нужно было свое «я», они питали наш внутренний мир. Теперь же вместо того, чтобы украсить свое уединение цветами размышлений, мы заполняем пространство бесконечной музыкой, болтовней, общением, при котором даже не слушаем собеседника. Это всего лишь шум, заполняющий пустоту. И если выключить его, изнутри не будет звучать музыка. Нам нужно заново научиться уединению.

8

Рильке, Райнер Мария (1875–1926) — австрийский поэт-модернист XX века. Прим. перев.

Сегодня это нелегкий урок: оставить друзей и семью и целенаправленно упражняться в искусстве уединения в течение часа, дня или недели. Самое сложное для меня — само расставание. Даже на короткое время оно невыносимо болезненно. От меня словно что-то отрезали, словно оторвали конечность, без которой я не смогу жить. И все же, как только это происходит, я понимаю, что в одиночестве есть одно невероятно ценное качество: возвращаясь, я чувствую себя более богатой, яркой, наполненной. Расставаясь, мы будто теряем руку. Но потом, словно у морской звезды, у нас вырастает новая. Мы снова обретаем целостность, большую целостность, чем прежде.

Весь день и две ночи я оставалась одна. Я лежала на берегу под ночными звездами в одиночестве. Готовила завтрак в одиночестве. В одиночестве сидела на причале и наблюдала за чайками, которые парили в небе и ныряли за крошками, что я им бросала. Вдали от вида человеческого, казалось, я стала ближе ко всем другим видам: к робкому улиту, гнездящемуся на рыхлом морском берегу позади меня, к бекасу, бегающему передо мной по сверкающей гальке пляжа, к пеликанам, медленно машущим крыльями над моей головой, к старой, скрюченной и брюзгливой чайке, исследующей горизонт. Я чувствовала некую родственную связь с ними и радость от этой связи. Красота земли, моря, воздуха обрели для меня больший смысл. Я была в гармонии с ними, растворилась во вселенной, погрузилась в нее, как погружаешься в хвалебные песнопения, звучащие в соборе. «Слава тебе, Господи, всем твоим рыбам морским, всем твоим птицам небесным, всем твоим сынам человеческим, слава тебе, Господи!»