Подменыш

Ну да, сколько же мне тогда? Сто двадцать пять? Или сто тридцать? До конца матча мы не произнесли больше ни слова. В машине Тесс переключила радио с рок-н-ролла на классику, а когда заиграла «Пятая симфония» Малера, положила голову мне на плечо, закрыла глаза и заслушалась.

Мимо нас проплывали желто-зеленые деревья, освещенные сентябрьским закатным солнцем, я представил себе, как бы это все смотрелось в цветном кино, под эту музыку..

Потом мы долго сидели на крыльце нашего дома. Тесс качалась на качелях, а я тихонько пел для нее. Ей очень нравилось, когда я пел для нее. Ее присутствие, первые звезды, восходящая луна, стрекот сверчков и мотыльки, летящие на свет, ласковый, теплый ветер — что еще нужно для счастья?

— Ты думаешь, кому-то будет нужна моя симфония, кроме тебя?

— Генри, если у тебя есть мечта, у тебя есть только два пути: воплотить ее в жизнь или отказаться от нее.

— Сейчас мне кажется, что важнее найти нормальную работу, купить дом, жить обычной жизнью.

Она взяла мою руку в свои ладони:

— Если ты не поедешь со мной, я буду скучать по тебе.

— Что значит «не поедешь со мной»?

— Я ждала удобного случая, чтобы признаться тебе. Я поступила в колледж. Хочу выучиться на магистра, пока не стало слишком поздно, как ты говоришь. Не хочу потом всю жизнь жалеть о том, чего не сделала.

Она прикоснулась к моему колену и прижалась ко мне, а я вдыхал запах ее волос. Вечер проходил мимо. Самолет оставил в небе золотую полоску, казалось, что он вот-вот сядет где-то на Луне. Тесс задремала в моих объятиях и проснулась лишь в начале одиннадцатого.

— Мне пора, — сказала она и поцеловала меня в макушку. Мы спустились с крыльца, и я проводил ее до машины.

— Я могу возить тебя на учебу.

— Отличная идея. Может, это и тебя подвигнет на подвиги ради высшего образования.

Она послала мне воздушный поцелуй и уехала. А я пошел спать в дом Генри Дэя, в комнату Генри Дэя, в постель Генри Дэя.

Для меня осталось загадкой, что ипавкю Тесс выбрать детоубийство темой для своего исследования по социологии семьи. Ведь были же и другие: соперничество между детьми, бремя первенца, эдипов комплекс, уход отца, наконец. Но она предпочла детоубийство. А мне не оставалось ничего другого, как ходить вокруг кампуса или ездить по городу и окрестностям, пока она сидела на занятиях. Иногда я помогал ей искать материалы в библиотеке. Когда учебный день заканчивался, мы устраивались в каком-нибудь кафе, и она рассказывала мне о том, как продвигается ее работа, но почти всегда наши разговоры завершались тем, что мне нужно вернуться в колледж и продолжить обучение.

— Ты знаешь, в чем твоя проблема? — обычно спрашивала Тесс. — Отсутствие дисциплины. Ты хочешь стать великим композитором, а сам не написал еще ни одной песни. Генри, настоящее искусство — это не витание в облаках и не построение планов, а тяжелый труд.

Я погладил фарфоровую ручку кофейной чашки.

— Пора уже начинать, Шопен! Перестань мечтать и начни взрослеть. Вылезай ты уже, наконец, из-за своей барной стойки и возвращайся в колледж! Будем учиться вместе.

Я старался не показывать раздражения, но Тесс явно принимала меня за какую-то паршивую овцу и продолжала атаковать.

— Я все про тебя знаю. Твоя мать рассказала мне все о настоящем Генри Дэе.

— Ты говорила с моей матерью обо мне?

— Она сказала, что ты за одну ночь превратился из беззаботного мальчика в унылого старика. Милый, ты должен перестать фантазировать о ненаписанных симфониях и начать жить в реальном мире.

Я поднялся со стула и, перегнувшись через стол, поцеловал ее.

— Лучше расскажи мне, почему родители убивают своих детей.

Мы уже несколько недель работали над ее проектом. Я сам увлекся этой темой. Даже на танцах или в кино мы часто беседовали на эту тему, пугая невол ьн ых слушателей. Несколько раз я ловил исполненные ужаса взгляды людей, уловивших обрывки нашего разговора о детоубийцах. Тесс погрузилась в изучение исторических аспектов вопроса и перебрала гору статистических данных. Я пытался помочь ей в этом. Во многих древних сообществах рождение девочки считалось нежелательным, она была никчемным работником и не имела права на наследство. Потому часто случалось, что новорожденных дочек убивали. В менее патриархальных культурах, особенно часто в периоды голода и неурожая, детей убивали из-за того, что не могли их прокормить. Мы с Тесс часами обсуждали, как родители выбирали, какого ребенка оставить в живых, а какого убить. Доктор Лорел, который вел семинар, предложил Тесс обратиться к фольклору и мифологии, чтобы найти ответ на этот вопрос. Так я наткнулся на эту статью.

Исследуя книжные полки, на которых хранились журналы разных научных обществ, я заинтересовался названием одного из них: «Миф и общество», начал просматривать содержание, и тут мое внимание привлекло знакомое имя — Томас Макиннс. Заголовок его статьи пронзил меня, словно скальпелем: «Подменыш. Украденный ребенок».

Сукин ты сын!

Согласно теории Макиннса, в Средние века в Европе существовало поверье — если в семье рождался ребенок с физическими недостатками, считалось, что его в младенчестве подменили черти или гоблины. Родителям приходилось выбирать: растить дьявольское отродье или же убить его. В Англии таких детей называли «подменышами» или «детьми фей», во Франции — enfants changes, в Германии Wechselbalgen. Выдавало их либо внешнее уродство, либо умственная отсталость. Родители имели полное право отказаться от такого ребенка. Чаще всего его уносили в лес и оставляли там, то есть возвращали тем тварям, которые его подбросили. Дети либо умирали в лесу, либо доставались на растерзание диким зверям.

В статье пересказывалось несколько преданий на эту тему, в частности французская легенда о Святом Псе. Один человек вернулся домой и не нашел в колыбели своего ребенка. Тогда он посмотрел на собаку, которой доверил охранять дитя. Вся ее морда была в крови. Подумав, что собака съела ребенка, мужчина избил ее до смерти. Но потом услышал детский плач, заглянул под колыбель и обнаружил там невредимого мальчика, рядом с которым валялся труп змеи. Оказалось, пес убил змею, вползшую в детскую, и спас малыша. Осознав ошибку, человек построил в лесу часовню в честь погибшей собаки, и к этой часовне родители относили своих «подменышей» с записками к Святому Псу: «Л Saint Guinefort, pour la vie ou pour la mort» [45] .

45

Святой Гинфорт, для жизни или для смерти? (фр.); Гинфорт — кличка пса.

«Эта форма детоубийства, основанная на малой вероятности выживания ущербного ребенка в будущем, — писал Макиннс, — стала частью фольклора и основой для множества мифов и легенд, распространившихся в девятнадцатом веке в Германии, на Британских островах и во многих европейских странах, а затем перенесенных эмигрантами за океан. В 1850 году в одном небольшом шахтерском городке в Западной Пенсильвании пропало одновременно двенадцать детей. Их так и не нашли, но местные предания говорят о том, что они до сих пор живут где-то в предгорьях Аппалачей.

Интересный случай, иллюстрирующий психологическую подоплеку этой легенды, связан с одним молодым человеком, назовем его “Эндрю”, который под гипнозом рассказал мне, что в детстве его похитили “хобгоблины”. Недавнее обнаружение утонувшего тела неопознанного ребенка в тех же местах может косвенным образом свидетельствовать о том, что в этих легендах есть доля истины. Этот молодой человек сообщил также, что “хобгоблины” живут небольшой общиной в лесу и время от времени крадут у местных жителей детей, чтобы занять их место. Появление мифа о “подменышах” в общественном сознании отражает подсознательный социальный протест общества против проблемы похищения и пропажи детей».

Вот ведь гад! Мало того что обманул меня, так еще и использовал мои слова против меня самого. Надстрочная звездочка над словом «Эндрю» направляла читателей к сноске внизу страницы, набранной мелким шрифтом:

«Эндрю утверждает, что он и сам был таким “хобгоблином” и жил среди них более ста лет. Он также убежден, что когда-то был ребенком по имени Густав Унгерланд, и что его родителями — немецкие иммигранты, прибывшие в Америку в девятнадцатом веке. Еще более невероятной является его фантазия по поводу того, что в прошлой жизни он был музыкантом-вундеркиндом и что, когда в конце 1940-х годов вернулся к людям, то сохранил свой талант. Его невероятный рассказ указывает на глубокие патологические проблемы развития, возможно, скрывающиеся в раннем детстве и связанные с некой психологической травмой».